И, может, как раз-таки зная об этом купеческом промысле, и стала жена Лукаша Скорины мечтать о совсем иной для своего меньшого сына судьбе. И так же, наверное, потихоньку радовалась, что ее младшенький к грамоте потянулся, просиживает до поздней ночи над письменами. А стал он пропадать у бернардинцев, стал учить латынь, мать перед сыном чуть не благоговела, — дохнуть на него боялась, имя его почти молитвенно выговаривала, точно имя Франциска Ассизского: «Фраан-ти-шек!.. Ти... ша...»
Тихой, а не рискованной, спокойной, а не полной всяческих опасностей жизни, как у отца-купца, желала своему младшенькому сыну мать.
— Мама хочет, чтобы я, как Франциск Ассизский, раздал отцовы шкуры и пенязи нищим и побирушкой сделался? — спросил ее как-то Тиша.
Этого мать не хотела. Иное дело — стигмы, как бы повторение на твоем теле ран Христовых — всех пятен: на обеих руках и ногах и на левом боку. Этот лучезарный, огненный след у первого из всех смертных проявился именно у Франциска Ассизского. Такого приобщения к мукам спасителя рода человеческого мать Франциска Полоцкого сыну своему всем сердцем желала. Тем более, что в святой своей наивности она знала, что Франциск Ассизский был тоже сыном купца. Так почему ее сыну меньшенькому не суждено быть столь счастливо осененным духом божьим?!
— Франциск Ассизский! — вздыхала молитвенно мать Франтишека Скорины. — Спаси сына моего от всяких худых знамений, спаси его и дай крепость и силу душе его, чтобы стал он похож на тебя, ибо я неспроста же ему имя твое выбрала...
...При входе на костельный двор Франтишека узнали сразу: молодыми некогда приехали сюда из-за тридевять земель бернардинцы, моложавыми оставались они и сейчас, и только прибавилось в них самоуверенности, гонора. Тишку некогда любил главный среди бернардинцев, которого малец называл князем. Человеком он был уже тогда пожилым и более других отдал ему, Франтишеку, своей души и знаний. Поэтому на первые упреки сегодняшних моложавых хозяев бернардинского костела Франтишек почти не обращал внимания.
— Vitae non scolae discimus![121] — ответил, не задумываясь, на их колкое замечание, что, мол, разве это многомудрый отче и его, Скорину, и всех их учил тому, чем нынче он, Скорина, занят?
— Vita non scolae discimus!..
«Понимайте, как хотите... Учимся, чтобы жить, а не ради школы! Жизнь, а не школа учит!..» — так думал Скорина, не приглашенный с костельного двора хозяевами костела ни в его белое широкофасадное здание, ни в кельи монастыря.
— Что, ученый муж сюда приехал почувствовать приязнь и расположение поспольства? Aura popularis?[122] — спросила одна из бернардинских сутан, перехваченная поясом с блестящим крестом, заткнутым за этот пояс под правой рукой.
— In commune bonum[123] прибыли... — не то спрашивала, не то утверждала вторая бернардинская сутана.
— In spe?[124] — полюбопытствовала третья.
— Ubi amici, ubi opes?[125] — подключилась четвертая.
— Aurum recludit cuneta?[126] — уже с откровенной неприязнью целилась в сердце Франтишека пятая черная сутана с посверкивающим на солнце крестом, тоже заткнутым за пояс возле правой руки.
И, таким образом, все пять рук моложавых бернардинцев оказались в одно мгновение на маковках сверкающих за поясами крестов.
— Vade retro, satanas![127] — этого бернардинцы Франтишеку еще не сказали, но сказать могли в любой момент, и Франтишек зашагал прочь с их костельного двора. Лучше бы он не знал латыни! Это не тех небес врата!
— Ха-ха-ха! — смеялся, аж за живот хватался брат Франтишека Иван, когда тот рассказывал ему о своем посещении бернардинского костела и как не получилось там у него подняться в небеса. — Знаешь латынь, то и хвала тебе! Свет с нею прошел, а не обжираешься, как все они, за счет нашенских. Прошел свет и вернулся, а куда вертаться им? Души как заплыли жиром, так из жиру и не выплывают. К черту ученые путы-диспуты! Лай пса не взлетит в небеса! Костел обирает, корчму покрывает — разве не так?! И, может, пора нам уже и в корчемку — нет?..
Не один Рабичкович держал в то время корчмы в Полоцке. Они были и у наместника полоцкого Станислава Глебовича, который жаловался при случае, что на Полоцком замке стало нечем поживиться, и у Михаила Скепьевского, и у мастеров и продавцов горелого вина и давних жителей Полоцка Торопчанина и братьев Пушкаревых. Ну, так к Миклошу Пушкареву или Степану Пушкареву идем? — вроде как заспорили братья Иван и Франтишек. На полдороге, однако, их остановили скоморохи.
Скоморохов в Полоцке уважали. И как бы косо ни смотрел на них владыка Евфимий, но согласно Магдебургскому праву и скоморохи считались ремесленниками места Полоцкого. Черным по белому в этом праве было записано: «Ремесники места Полоцкого — золотари и кушнеры, кравци, седлари, римари, ковали, слесары, шевци, сыромятники, кожемяки, гончари, пивовары, тесли, мурали, дряголи, столяри, то есть, скрипники и всякого ремесла, так же и скомороси...» И собирались по своим отдельным цехам ремесленники и челядники, и сходились тоже в своем конце скоморохи. И свечей на вечер, ночь, сколько нужно было и в соответствии с цеховым уставом, покупали, мастерами становясь, челядники и пива, опять же сколько нужно было согласно тому же уставу, восьмилитровымп бутылями-ахтелями несли, и бочки шонской, самой лучшей тогда, селедки прикатывали. А скоморохи всегда веселыми были и без пива, только бы ярмарка гомонила, только бы остановился один-другой зритель, и дудели тогда дудники, водили по кругу медведя медвежатники, гусли настраивали гусляры...
Гусли и остановили Франтишека. Гусли переливисто звенели, перебираемые пальцами неспешно. Звуки были чистыми-чистыми — каждая струна как бы вздыхала и затихала, дабы так же отчетливо был слышен звук струны следующей. Гусляр, чтобы длинные седые волосы не слепили ему глаза, перехватил, как делал это некогда в чешской Праге, печатая свои книги, Скорина, лоб черной лентой, завязанной на затылке. Франтишек остановился перед ним, зачарованный звуками гуслей. Остановился рядом Иван. И кто-то еще подошел и остановился. И кто-то еще...
Боже! Как просто, обычно как: люди подходят, хотя никто их не зазывал. Люди слушают, как слушает и он. Слушают незнакомца. Как звать этого гусляра? Что за песню играет он?..
Нет! Он, Скорина, по-видимому, в чем-то все-таки ошибся, когда не с музыки начал. Псалтырь — гусли, гудьба. Так-то оно так. Но душой Псалтыри не услышишь, как слышишь эти гусли. Глаза — не уши. Глаза его еще должны узнать аз, буки, веди, чтобы аз, буки, веди зазвучали звуком, оживили уста, слились с голосом, с мелодией. Как же он этого не понимал с самого начала?!
А гусляр пел:
Золоторогий олень был далеко-далеко. Гусляр — близко. И верил Скорина, что олень — золоторогий. Олень не олень, однако рога и впрямь золотились на солнце, и потому как бы являлся взору олень-солнце. И вот уже человек-солнце не может без солнца-оленя, хотя он так нуждается и в просто золоте!..
Кто ты, гусляр? Скоморох, холоп?..
«А холопу и робе веры не пяти!» — хлестнуло вдруг по памяти. И отец говорил так, и старшин Иван, потому что в Магдебургском праве это записано. «Веры не пяти», а он верит! Почему? Скорина и сам не понимает. Да потому, видать, что не холоп этот гусляр, не раб, а, подобно ему, Скорине, человек поспольства: ведь он — скоморох полоцкий. И какое утешение души от него людям полоцким посполитым, — видишь, Скорина, слышишь, Скорина?!
Скорина и видел и слышал. И оттого не веселей становилось ему, а печальней. А что за утешение полоцкому поспольству, думал он, от его гуслей — Псалтыри? Оно, полоцкое поспольство, Скорину так, как сам он музыку гусляра-скомороха, не принимает! Оно ведь не шибко покупает его Псалтырь — его гусли. И как ему, Франтишеку, обойти все концы города, все посады полоцкие, как побывать на всех вечеринках всех цехов ремесленных, где шумно беседуют мастера и челядники, где светлые свечи горят, веселое пиво пенится, бочки самой вкусной шонской селедки с выбитыми днищами по углам расставлены?!