Истинное горе! А он же, Скорина, еще не побывал на воскобойне, не поговорил с воскобоями! Он же не был еще в соляной конторе, не встречался там с солеварами! И на таможню он не заглядывал, а сколько мешков соли там промытили за это время, сколько камней воску! Не был он и в ратушной важне[128], и в суконнице[129], что там же — в ратуше, и в каморе пострпгальной, а еще хочет, чтобы люд посполитый в его сторону поглядывал, чтобы так зачитывался его Псалтырью, как заслушался он сейчас- песней гусляра.
Иван знать не знает, что за думы одолели его брата, который словно окаменел своими синими глазами перед гусляром. Иван зовет Франтишека в корчму — все равно или к Миклошу, или к Степану Пушкареву.
...Никогда еще так не звала Скорину дорога обратно в Вильну, как после встречи на рынке с гусляровыми гуслями. Он подводил итог своему приезду сюда, в родной Полоцк, и приходил к нерадостному, но очевидному выводу, что город зачах, да как еще зачах после того, как не стало их отца (почему-то смерть отца казалась братьям первою причиной всех несчастий Полоцка). А Полоцк на то время действительно замер. В нем вообще тогда реже собирались ярмарки (даже трех уже не приходилось на год!); отошли в ту пору в тень старые полоцкие роды мещанские, а власть все больше брали в свои руки бояре да выскочки времен короля Александра — разные там Хиндрики. И хоть вроде бы расстроился тогда Полоцк с новыми аж четырьмя гостиными дворами, с новой баней и особенно с обновленной ратушей, уцелевшей после прошлогоднего пожара со всеми своими мелочными лавками, но за выходящими на площадь ратушными дверями — и Франтишек в том уже удостоверился — книг его мало кто ждал. Если бы не королевские поборы, если бы не ордынщина, если бы не бесконечные войны... Бесчисленные «если бы!», «если бы!», «если бы!» только и слышал Скорина повсюду. И сердце его защемило. Здесь, на родине, он, может, впервые почувствовал, что такое боль сердца. Но двери, однако, на то и существуют, чтобы стучаться в них. Сколько городов в Великом княжестве? Не все же они горели. Не все брались штурмом. А есть еще усадьбы, дворцы, подворья — и не только городские, разбросанные по всему княжеству, действительно большому, широко разлегшемуся от волн балтийских до волн моря Черного. Нет! У него, Скорины, и время еще есть. Нет! Он, Скорина, будет стучаться во все двери края своего и земель, его сердцу подвластных. Уж такова, по-видимому, его планида!..
Но в мыслях своих о делах своих Франтишек все чаще и чаще выходил и на Ивановы заботы. Им с Иваном надобно быть вместе! И поэтому Франтишек начинает уговаривать Ивана перебраться в Вильну: вдвоем, сообща они там и торговое отцовское ремесло возродят — Впльна все-таки есть Вильна; и воеводе Годунову туда с конницей доскакать труднее, чем сюда, в Полоцк; и Романке — сыну Иванову — там сподручней будет учиться. А главное — они будут вместе. Они так долго были в разлуке, что нельзя позволить чему-то разлучать их дальше!..
В Вильну из Полоцка Франциск возвращался с братом Иваном и всей его семьей и скарбом, в прошлом году от огня уцелевшим. Но перед тем в Полоцке пережил Франтишек еще одно приключение, которое он уж никак не предвидел.
...Кончался июнь, приближался и наступил день Купалья. Еще совсем недавно весь Полоцк в дозволенной ему трехверстной окрестности за городской стеной рубил березовые ветви, чтоб украсить ими ворота своих подворий, пороги своих домов, углы своих комнат. Была Троица-семуха. И охапки аира, оголив берега Полоты и Двины, тащили по своим дворам сорванцы, а на дровотне их отцы секли тот саблеподобный аир на мелкие кусочки, чтобы хозяйки в комнатах устилали им тщательно подметенные полы. А теперь весь Полоцк рвал васильки и крапнву: васильки рвали девчата, крапиву — хозяйки. Васильки — на венки. Крапиву — на зацветку в хлевах косяков дверных, на отпуг то ли ведьм, то ли оборотней. буде они сунутся в сегодняшнюю ночь волшебную к хлевам, чтоб сосать вымена коров. Волшебной той ночи ждали и парни полоцкие, нашептывая целый день что-то веселое своим молоденьким соседкам-красавицам, выискивая, где плохо лежит какое-нибудь старое деревянное колесо или пересохшая на июньских ветрах борона в лохматых узлах плетенья-связки.
Настали дни, когда купальские костры позвали и его, Скорину, и он поверить не мог, что их еще так много, костров Купалья, полыхает вокруг Полоцка в эту ночь. И он пошел на один из них, как некогда ходил в далекой юности, боясь, что иеромонах Ананий узнает о его ночном хождении к язычникам и не даст более читать письмен. Анания он теперь не боялся, вольно шел, будто влекомый неодолимым соблазном, на яркое пламя костра и на высокий голос песни, слишком уж похожей на песню про золоторогого оленя.
И было на древнем капище за Полотою и сегодня, как в ту пору, когда здесь же, на этом самом месте, звали девчата весну, водили хоровод, вели коня за уздечку, а на коне сидела она — молодая, радостная избранница хоровода, которая всего лишь на день приехала из Вильны.
— Маргарита! — едва не выкрикнул он во весь голос. Но — коня не было, уздечки не было, единственно хоровод кружил и из него раз за разом выхватывали парни девчат, чтоб пропасть-затеряться в буйных травах, в разлапистом кустарнике, подальше от огня — в купальской тьме!..
«Может, и впрямь не нужна им Псалтырь, может, и впрямь они только выдают себя за христиан, а сами — огнепоклонники, водопоклонники, травопоклонники?» — одинокий на высоком старинном капище сидел и думал возле белой горячей золы костра заполночного в белой льняной рубахе, стянутой красным с кистями поясом, Скорина. Как давно, однако, не было у него на плечах такой свободной в плечах сорочки! Но могла бы их не сутулить и мантия, и тогда на парней, которые здесь только что умыкали девчаток, он уже не посматривал бы как на всего лишь возможных читателей своей Псалтыри. Но и в том уже его счастье, что они есть — парни в расшитых белых сорочках, и еще большим оно будет, когда станут они читателями его письмен.
Восхода купальского солнца Франтишек решил не ждать, хотя ночь купальская короткая — заря с зарею сходятся. Это все-таки было не его солнце — не мог он сказать ему: «Ave sol!», не поняло бы оно здесь, на высоком купальском берегу Двины, его певучей латыни. Пусть же выплывает здешнее солнце в эхо песен, которые он, Франтишек, только что слушал здесь! Эхо этих песен колыхало его сердце, и наверняка эхо этих песен примется уже без него, Скорины, раскачивать золотой обруч солнца, едва оно выкатится из-за горизонта на розовый небосклон. И будет играть то солнце, будет играть, как всегда ранним утром на Ивана: половинясь, расходясь полукружьями и вновь сливаясь в золотой обруч, как всегда ранним утром на Ивана! Не его солнце — солнце языческое...
И слушали могутный, плечистый Якуб Бабич и кряжистый, приземистый Богдан Онков своего друга Франтишека Скорину, когда тот приехал из Полоцка в славное место Виленское и ни пенязя с собой не привез, а только брата и его семью, и диву давались, с чего бы это Франтишек словно помолодел, откуда у него веселость, энергия и еще больше риска в планах и рассуждениях. Вроде как и не сын купца! Вроде как поубавилось у них в подклетях книг, привезенных из Праги! Наследство получил, королевскую привилегию?..
Ни наследства Скорина не получал, ни королевской привилегии.
— Музыка! — восклицал он. — Все начнем заново с музыки, с золоторогого оленя!..
Почему с музыки, почему с оленя, ни малоразговорчивый Бабич, ни красноречивый Онков не понимали.
— Да, с музыки и киновари, — принимался объяснять Скорина. — Акафисты нужно тиснуть-печатать, каноны, чтоб гусляры пели, хлопцы пели, девчата!