Но что б ни говорили виленцы, откуда занялся огонь, у Скорины на этот счет было свое мнение. Дом Маргариты — на треугольной площади меж домами Ивана Плешивцева и Василя Воропанева, — как и дома самих этих ее соседей, сгорел. И хоть погорельцами стали также мещане виленские Мартин Субачович с женой своей Анной — сестрой Маргариты, и Николай Чуприн, все же тому, что они были только пассивными жертвами пожара, Скорина ничуть не верил. В глазах Скорины Субачович и Чуприн были прежде всего лихими поджигателями, а потом уже черными погорельцами, небом и судьбою покаранными за поганое дело поджога. И было то для Скорины яснее ясного. Суда ведь первого, так называемого тайного[140], и его приговора в пользу Маргариты, подписанного самим епископом виленским Яном, ни Субачович, ни Чуприн не признали. Не того аршина они были, чтоб уважать закон! Не того десятка, чтобы в споре за такой дом, как Маргаритин, уступать — а дом действительно стоял на бойком месте, соблазнял своим скарбом, своими надворными постройками. Отказаться от такого добрища, от такого богатства — да ни за что?
Бедная Маргарита! Разве ж она ждала, в окна высматривала, желала смерти мужа своего — святой памяти Виленского радчика Юрия Одверника?! И Скорина поначалу вовсе не думал, что выйдет именно так, как вышло, что его бурное сочувствие исплаканной, почерневшей от неутешных рыданий вдове как бы станет поводом для их сближения. С его стороны только и была рука, протянутая для помощи, — рука, что под руку поддерживала женщину в ее беспамятстве. Комочки песка и камешки глухо постукивали о крышку опущенного уже в песчаную могилу гроба. Маргарита никого не видела, ничего не видела, словно вовсе утратила всякое чувство — даже руки, которая ее поддерживала. Но руна была — как первая в скорби ее опора. И потому при всем равнодушии к миру не могла не рождаться в изболевшемся сердце женщины благодарность за эту поддержку, эту опору. И оказалось, что руки человеческие на счастье и вот так — в объятиях горя, беды — иногда встречаются, и так вот порой судьба сближает, сводит людей. Ни перед богом, ни перед святой памятью Юрия Одверника Скорина своей вины в том не чувствовал, как не чувствовала в том же своей вины и Маргарита.
Но покуда пришла к ним взаимность, у Маргариты был единственно траур. И это как раз жалея дочь в ее горе, мать Маргариты Дорота — дочь Станислава — дом свой возле треугольной рыночной площади дочери Маргарите, а не кому-нибудь другому в завещании отписала. Что Франтишек станет зятем Дороты, никто еще тогда не мог предвидеть, хотя в оформлении того завещания Скорина как доктор наук участие, вполне возможно, принимал. Но разве ж то, что Франтишек Скорина стал зятем Дороты позже, нежели стал ей зятем Мартин Субачович, ставило Субачовича на первое место, давало ему право на владение домом Маргариты и полностью лишало этого права Франтишека Скорину?..
Как же, однако, ненавидел Скорину Мартин! Как ненавидел его Николай Богданов Чуприн! Лишь благодаря наущению Франтишека, его подстрекательству, считали они, у Маргариты на руках оказалось удостоверенное печатью материнское завещание — на нее, Маргариту, а не на Анну — жену Мартина, родную сестру Маргариты. Доктор!.. Законы знает!.. Пронюхал, где можно поживиться! Охоч до чужого богатства, но ведь спустит все на свои никому не нужные книги!.. Не сам наживал — не жалко!
Маргарита все эти пересуды слышала и была уже не рада, что мать сделала так, а не иначе, хотя и не она же волей матери распоряжалась. А в суде Маргарита ни разу еще не бывала — иди туда, свети глазами, точно ты украла что-то, точно ты всегда лишь и норовила урвать у родной сестры ее же кровное. Все это было невыносимо, все это Маргарита очень близко брала к сердцу и потому беспрестанно мучилась, терзалась.
А в суд пришлось-таки идти — ив первый раз, и во второй. Некое подобие Голгофы устроил, затеяв судебную волокиту, Маргарите и Скорине прежде всего Мартин — муж Анны. Ни на что не смотрел тот Мартин, как будто не его жене, а перво-наперво ему обида была нанесена. Пред ясны очи епископа Яна положил он даже лист без печати, называя его настоящим завещанием тещи своей Доротеи Станиславовны. Епископ Ян, понятное дело, не признал этого документа. Но выше суда тайного — суд королевский. И Мартин доходит и до суда королевского и там обвиняет в несправедливости епископа Яна, но главную напраслину возводит, конечно же, на Франтишека Скорину.
Пожара в Вильне тогда еще не было. За спиной у Скорины в его житейской судьбе к тому времени отполыхал лишь один пожар — тот, что в 1519 году пронесся по его родному Полоцку. Сколь ни огромный урон потерпел Полоцк в 1519 году, но тот пожар не воспринимался Франтишеком в некой его фатальности, предрешающей перелом в его собственной судьбе и в судьбе его дела. И последующие годы это подтвердили: 1522-й — выходом в Вильне «Малой подорожной книжки», 1525-й — выходом в той же Вильне «Апостола». Но теперь шел уже 1529 год, и ничто не предрекало выхода новой книги, то есть третьей удачи. А разве без третьей удачи мог считать себя человек в средневековье удачливым, счастливым, предначертанное свершившим? Бог в троице един, и любое свершение только в троичности своей представлялось средневековому человеку месяцем полным, а не молодым или на ущербе. Не на ущербе, не на исходе чувствовал себя Скорина в 1529 году, потому что в этом году над его совместной жизнью с Маргаритой взошло и засияло в полный лик свой счастье, и никакие суды не могли его омрачить. Дом Маргариты был уже не только домом ученого мужа Франтишека Скорины, не только домом просто мужа Маргариты — он стал уже домом молодого отца Франтишека Скорины, когда Маргарита родила ему сына Симеона. Маргарита была счастьем Франтишека Скорины. сын от нее — его невыразимой радостью, гордостью. И теперь его мысли о книгах становились одновременно и мыслями о будущем сына: книги — новые, более совершенные — он должен, он обязан дать в руки, оставить в наследство и своему сыну и для своего сына что-то специально издать, напечатать. И это дело не терпит отлагательства. Сознание своего долга перед сыном, таким образом, только сильнее подстегивало и без того неугомонного в своей деятельности Скорину-печатника. И хотя Мартин Субачович со своими судами на время и прерывал намерения Скорины, однако и он, сам того не зная, определенным образом влиял на их возникновение и их дальнейшую участь, на саму судьбу Скорины, если та судьба на земле есть также и результат столкновений меж людьми, личностями, есть итог их встреч — официальных и неофициальных.
И так вышло, что первый — тайный — суд с Мартином Субачовичем стал для Франтишека Скорины и как бы первым шагом на пути его сближения с виленским епископом Яном, о котором в летописях того времени, в тогдашних официальных документах писалось: «Из князей литовских». Он действительно был из князей литовских, поскольку являлся внебрачным сыном короля Жигимонта, который носил одновременно и титул великого князя литовского. С 1519 года жил епископ Ян в Вильне. Итальянка Бона Сфорца, как только годом раньше заняла вавельский трон, тут же приложила все усилия, чтоб подальше от Вавеля оказались и первая любовь Жигимонта — Катерина Тальничанка, его внебрачная жена родом из Чехии, и ее старший сын Ян. Таким образом, и Тальничанка и Ян очутились в Вильне, где Ян и стал епископом. Ян, которому в 1519 году шел всего лишь 21-й год, еще и на первом суде за Маргаритин дом был весьма молод, красив лицом, широкоплеч и высок ростом.
Присутствовал Виленский епископ Ян и на втором суде, где снова разбиралась тяжба Субачовпча и Чуприна из-за дома жены Франтишека Скорины. То был, как уже говорилось, суд королевский — самый высокий в Речи Посполитой и Великом княжестве Литовском. Вершил его сам король, а при короле заседали паны радчики Великого княжества Литовского, и прежде всего паны радчики старшие — те, кто составлял согласно державной традиции Вреднейшую Раду: епископ виленский, воевода виленский, кастелян виленский, воевода трокский, пан трокский и староста жемойтский. В 1529 году в Вреднейшую Раду конкретно входили известные уже нам епископ виленский Ян, воевода виленский Альбрехт Мартинович Гаштовт (Кгаштолт — согласно летописному написанию, и Гаштольд — согласно польскому произношению), кастелян виленский Юрий Виколаевич Радзивилл, воевода трокский князь Константин Иванович Острожский, пан трокский Ян Янович Заберезинский и староста жемойтский Станислав Станиславович Кезгайла. На том достопамятном суде из-за дома Маргариты из панов радчиков сбоку короля Жиги-монта стали, кроме виленского епископа Яна, пан Юрий Виколаевич Радзивилл, князь Константин Иванович Острожский, епископ киевский Николай. Других панов радчиков Великого княжества Литовского писарь Копать, который писал судебный декрет короля и панов радчиков, не назвал — все они, по-видимому, были «паны радчики меньшие» и не считались ровней тем, кого писарь упомянул. Но тот факт, что кто-то из Преднейшей Рады присутствовал на суде Маргариты, а кто-то не присутствовал, так или иначе оказал свое влияние на судьбу Скорины...
140
Специально созываемый суд для решения более значительных, криминальных дел, тяжб, исков.