— Секретарь ее королевской милости Боны Сфорцы Людовик Олифио! — звучал сторонний голос.
«А этот итальянец зачем тут?» — удивлялся Скорина, забыв, что через вавельскую канцелярию все служебные бумаги в королевстве Польском проходили, а это значит, не только через руки канцлера Шидловецкого, но и через руки канцлера Боны — Олифио.
Но в шествии был уже объявлен Ян Лаский. (Скорина снова удивился: как, ведь Ян Лаский в прошлом году умер? Но в позапрошлом умер и князь Константин Острожский, а тоже прошел ведь, и одним из первых!) Имена шествующих продолжали называться: Кмита, Гамрат, Кшицкий, Радзивиллы, Томицкий!.. Скорина только диву давался: неужто его судьба зависела от всех этих утонченных провавельских политиканов, в большинстве своем близких к королеве Боне?.. Но, по-видимому, доктору Фаусту видней, раз он призвал их сюда. А сам доктор Фауст при всем при том по-прежнему оставался недоволен.
— Разве это шествие?! — выкрикивал он. — Разве это карнавал?! — чуть не срывался его высокий философский голос от недовольства объективной реальностью. Он, доктор Фауст, все требовал одного — настоящего карнавала!
Станьчик, наблюдая за страданиями доктора Фауста, иронизировал:
— Карнавал начнется не со Старого Жигимонта, а со Старого Мойши!
— Без карнавала нет средневековья! Это — главное, — поучающе заметил доктор Фауст. — И я прошу,— перешел он на прежний тон, — я прошу: маски надвиньте на свои чёла и на свои носы! Маски!
— Зачем нам еще маски?! — загомонила публика, большой толпою пробиваясь в тесноту познаньского тюремного подземелья. — Маски нам зачем, если наши морды и хари колоритней всех масок на свете?! Мы — театр придворный и народный, мы — опера и батлейка, мы — частушки и моралите!..
До сих пор еще- ни разу ни про театр, ни про оперу и батлейку, ни про частушки Скорина не слышал, но если поспольство средневековья говорит о чем-то таком, то, по-видимому, это поспольство о чем-то таком что-то знает. А поспольство тем временем действительно уже карнавалило. О, боже! Кто только не тиснулся в познаньскую тюрьму Скорины: береты и мантии Краковской академии, Падуи, Сорбонны, Кембриджа, Копенгагена; шапочки бакалавров, подшитые пурпуром; черные ермолки и пейсы лучших талмудистов Мадрида и Кордовы, которые 32 способами читали Библию — справа налево и слева направо; сверху вниз и снизу вверх — по вертикали; с левого верхнего угла до правого нижнего угла и с правого верхнего до левого нижнего — по диагонали; затем в том же порядке, перевернув текст вверх ногами; а затем брался текст не с лицевой стороны, а с обратной, каким он просвечивался оттуда, причем все начиналось сызнова — справа палево и слева направо, сверху вниз и снизу вверх и т. д. 32 способами карнавалили перед Скориной, оглашая библейские тексты, все лучшие талмудисты и кабалисты всех лучших синагог Мадрида и Кордовы, Копенгагена и Праги. А за талмудистами вышагивали кардиналы, а за кардиналами — инквизиторы: тонзуры на макушках голов круглились и блестели, как нелепые солнца. А за инквизиторами поспешали монахи — обжиралы и опивалы, горлопаны и торбохваты. II горланили они, сколько духу в дыхале: «Я!.. Я!..»
И тут прозвучала в карнавальном содоме первая похвала :
— Я — Средневековье! Я — в похвале! Мои похвалы князю Всеславу Чародею, мои похвалы золотому слову, князем великим Владимиром Красным Солнышком сказанному; мои похвалы князю Витовту, летописями Литвы и Белой Руси увековеченные! Мои похвалы княжеской дружине!..
Следом, как на многоголосом вече, раздалось:
— Осуществись же похвала купцу!
— Осуществись же похвала монаху!
— Осуществись же похвала Великому Печатнику!
И похвалы стали осуществляться, и Скорина очень обрадовался, что первою зазвучала похвала купцу. Наконец! Купцу, а это значит, и его отцу, и всему честному купечеству Полоцка, и всему честному купечеству вообще.
А похвала звучала:
— Будь же благословенно время, когда купец был гостем, а не ростовщиком, открывателем дорог и земель, а не шкуродером, человеком в дороге, а не мытником на ней! Когда подлеет грош, подлеет и купец. Грош, ты делаешь подлецами несчастных, — грош, не подлей! Да будет чистый путь у купца на суше и на море! Чистый путь, чистоту души обеспечь, и главенствуй вера, а не мера. Купец, ты — сын обмена, а не обмана. Обмен — слава земель, а не обман! Мерить локтем и дюжиной да будет так же незазорно, как владеть мечом! Кто сказал, что купец — трус, если его пути — не только Шелковые, но и Черные, как пути в ясырь?! Купец — это сноровка, расчет, отвага, ум, широкая душа!..
Скорина слушал и думал: «Это ж все как будто и про моего отца родного — Лукаша; это ж все как будто и про моего брата родного — Ивана!.. Иване, за тебя, любый, сижу я тут, в этом подполе познаньского магистрата. Ты был должен, однако ж твой сын Роман сполна все отдал кредиторам твоим. Почему ж не объявились перед сыном твоим те, кто меня сюда упрятал? Объявились бы, и все до копейки получили бы. Так не объявились же. Выжидали. А чего?.. Почему?.. Я ли, Франтишек Скорина, им дорогу перебегал, чтоб меня позарез им нужно было сюда заточить?!»
Доктор же Фауст — тот снова над всеми возносил свой высокий философский голос, покрикивая:
— Веселей! Веселей! Что за карнавал без веселья?! Что за средневековье без карнавала?! Что за карнавал без похвалы?!
— Нам похвалу дайте, монахам! — требовали голоса.
— Монаху — похвала, — последовало в ответ, — но если он — Нестор[165], начинающий «Повесть временных лет» в Киево-Печерской лавре! Монаху, если он — Франциск Ассизский, богатство отца своего, купца, отвергающий, в нищенские лохмотья облачающийся, чтоб напомнить развращенности и спеси, что есть целомудрие, высокий дух человека, жаждущего идеала, совершенства, братства! Монаху, если он — Лютер, осмеливающийся пойти против налы римского. Если он — Рабле[166], не боящийся правду о вырождении проворной презренной братии своей сказать. Монаху, который в своем затворничестве каноника сказку Птолемея развенчать не страшится, Землю дитем Солнца провозглашая! Монаху, который вместе с козами в пустыне кофейное дерево открывает, в подвале-пивнушке тайну искристого шампанского вина открывает, в светлице-мастерской облик мадонны в красоте ее неземной вдохновенной кистью открывает!..
Скорина не может не быть благодарным своему коллеге доктору Фаусту за это его старание, но он бы еще хотел, чтоб сейчас помянуты были и монах Кирилл Туровский и монахиня Ефросинья Полоцкая, и иеромонах Ананий, который поучал его некогда, чтоб он книгу воском не обкапывал, и который так болезненно и теперь переживает где-то за богатства духовные святой Софеи в Полоцке. Но Скорина припоминает и пятерых монахов-бернардинцев при костеле, на фронтоне которого — латынь: «Arcus Caeli». Далеко не в первый раз беспокоит его эта надпись: «Arcus Caeli», «Врата Небес»! Но если при тех вратах — полоцкая пятерка бернардинцев, Скорина сегодня тех небес не хочет! И похвал монаху сегодня слышать больше не хочет!..
А шествие монахов тем временем продолжалось, как и инквизиторов, как и палачей. Только палачи шли с закрытыми лицами в глухих башлыках своих балахонов, а монахи — особенно инквизиторы, — напротив, были с открытыми лицами, словно они гордились своим инквизиторством, своим, благодаря ему, триумфом в самой вечности, навстречу которой они и открыли свои лица.
В своем времени Скорина чего только не насмотрелся, но, когда начался карнавал мощей, даже ему стало не по себе. Мощи — как мощи, они молча двинулись друг за другом, вытягивая перед собою костяные руки, оскаливая костяные рты, топорщась костяными ребрами, — двинулись друг за другом. Поиссохли мощи неимоверно, ведь только через 50 лет кандидат в святые объявлялся блаженным, а на мученика, великомученика еще больше нужно было ждать. Как хорошо, что его, некогда маленького Тишку, не приманила келья, не увлек монашеским житием Ананий! А не местною ли святою стала уже Ефросинья Полоцкая? Через местные — в святые вообще. Из Иерусалима вернут мощи твои, Ефросинья, на место твоего схимничества. Но когда это еще будет? Он, Франтишек, не костями хочет возвратиться в ту же Софею полоцкую. А мощи карнавалили, причем сильно гримасничая и капризничая, когда их не от всей души целовали и в их сторону почему-то не поглядывал Скорина.
165
Нестор — древнерусский писатель, летописец XI — начала XII вв., монах Киево-Печерского монастыря.
166
Рабле Франсуа (1483 или около 1494—1553) — французский писатель-гуманист. Пятитомный роман «Гаргантюа и Пантагрюэль» — энциклопедический памятник культуры французского Возрождения.