— Ну, — спросил он, — так что же сказал Кармайкл?
— Что придет попозже.
Они замолчали и вновь заговорили только тогда, когда сели за стол. Дон Сабас клевал по крошке свой более чем скромный завтрак. А у жены завтрак был обильным; если учесть ее хрупкую фигуру и томное выражение лица, можно сказать — слишком обильным. Она долго собиралась с духом, прежде чем решилась задать вопрос:
— Чего хочет Кармайкл?
Дон Сабас даже не поднял головы:
— А чего он может хотеть?! Разумеется, денег.
— Я так и думала, — вздохнула жена. И жалостливо продолжала: — Бедняга Кармайкл! За долгие годы столько денег прошло через его руки, а ему приходится у всех просить!
Она так разволновалась, что потеряла всякий аппетит.
— Не откажи ему, Сабитас, [18] — попросила она. — Бог тебе воздаст. — Она сложила на тарелку крест-накрест вилку и нож и поинтересовалась: — А сколько он просит?
— Двести песо, — невозмутимо ответил дон Сабас.
— Двести песо!
— Представь себе!
В отличие от воскресений — а в воскресенья у дона Сабаса всегда было полно работы — понедельники у него обычно были спокойными. Он мог часами, усевшись перед вентилятором, дремать в конторе, а в это время скот в его стадах рос, нагуливал жир и размножался. В этот день, однако, он не смог отдохнуть ни минуты.
— Это из-за жары, — сказала жена.
В выцветших зрачках дона Сабаса вспыхнула искра сильного раздражения. В тесной конторе, где стояли старый деревянный письменный стол, четыре кожаных кресла, а в углах были свалены сбруи, жалюзи на окнах были закрыты и воздух был душным и вязким.
— Может быть, — сказал он. — В октябре никогда не было такого пекла.
— Пятнадцать лет тому назад, когда стояла такая же жара, случилось землетрясение, — сказала его жена. — Помнишь?
— Не помню, — рассеянно ответил дон Сабас, — ты ведь знаешь: я никогда ничего не помню. И кроме того, — добавил он раздраженно, — я сегодня не намерен вести разговоры о всяких бедах.
Закрыв глаза и скрестив руки на животе, он сделал вид, будто засыпает.
— Если придет Кармайкл, — пробормотал он, — скажи, что меня нет.
Лицо жены сделалось умоляющим.
— Зачем ты так?!
Но он не сказал больше ни слова. Она вышла из конторы, бесшумно прикрыв за собой забранную проволочной сеткой дверь. Уже наступил вечер, когда, и на самом деле поспав, дон Сабас открыл глаза и увидел перед собой, словно продолжение сна, алькальда, сидящего в кресле и дожидающегося его пробуждения.
— Такому человеку, как вы, — улыбнулся алькальд, — не следует спать с открытой дверью.
Дон Сабас, чтобы не выдать свою растерянность, и бровью не повел.
— Для вас, — нашелся он, — двери моего дома всегда открыты.
Он протянул руку, чтобы позвонить в колокольчик, но алькальд жестом остановил его.
— Кофе будете?
— Не сейчас, — сказал алькальд, обводя комнату печальным взглядом. — Пока вы спали, мне было здесь хорошо. Словно оказался я в другом городе.
Дон Сабас потер глаза тыльной стороной руки:
— Который час?
Алькальд глянул на часы.
— Скоро пять, — сказал он. Потом, усевшись в кресле поудобнее, спросил вкрадчивым голосом: — Ну что же, поговорим?
— Разумеется, — ответил дон Сабас. — А что мне еще остается?!
— Да и был бы смысл держать язык за зубами, — сказал алькальд. — В конце концов, все это известно уже всем. — И все так же спокойно, не повышая голоса, не жестикулируя, добавил: — Скажите мне, пожалуйста, дон Сабас, сколько голов скота, принадлежащих вдове де Монтьель, вам удалось выкрасть и переклеймить с тех пор, как она предложила вам их купить?
Дон Сабас пожал плечами:
— Не имею ни малейшего понятия.
— Вы, наверное, не забыли, — сказал алькальд, — как это называется?
— Кража скота, — ответил дон Сабас.
— Именно так, — подтвердил алькальд. — Предположим, — продолжал алькальд, не меняя тона, — что угнали двести голов за три дня.
— Если бы! — хмыкнул дон Сабас.
— Итак, двести, — сказал алькальд. — А условия вы знаете: пятьдесят песо муниципального налога с каждой головы.
— Сорок.
— Пятьдесят.
Молчание дона Сабаса было знаком согласия. Откинувшись на спинку кресла, он вертел на пальце кольцо с черным отполированным камнем, глаза его смотрели пристально, словно он всматривался в шахматную доску.
Алькальд без тени малейшей жалости внимательно наблюдал за ним.