Измайлов улыбнулся:
— Католические теологи конечно же отрицают этот факт…
— Отнюдь, — Мурашкинцев покачал головой.
— Винят бесов, которых злой колдун напустил на безвинные души римского папы и его целомудренной доченьки, — иронически предположил Шамиль.
— Не совсем так, — покачал головой Мурашкинцев, глядя на церковь. — Они вовсе не отрицают этот исторический факт. Просто церковники лукаво объясняют все это проще: папа Александр VI специально показывал своей пастве, как не надо вести себя, то есть учил людей на отрицательном примере, как не надо делать, чтоб это не привело их к пагубному грехопадению.
— Ловко придумали, — искренне удивился Измайлов. — Ах какие церковные начальнички?! Рехнуться можно.
Мурашкинцев криво улыбнулся:
— Да что там римские папы. Эвон, здешние, доморощенные архиереи переплюнут любого папу. Взять хотя бы того же Луку Конашевича, бывшего Казанского архиерея, властвовавшего в этих краях во времена правления императрицы Елизаветы Петровны. Он и упомянутые папы абсолютно похожи друг на друга как шарики козлячьего помета. Но епископ Конашевич додумался и сделал такое, что этим римским папам и не снилось. Чтобы сказочно обогатиться, сделать карьеру и узаконить бесчисленные плотские наслаждения с молоденькими, хорошенькими греховодницами, епископ решил встать на путь массового ограбления и избиения, а отчасти и уничтожения (используя войска) «инородцев», населявших Казанскую губернию. Под «законным» флагом насильственной христианизации Конашевич реализовал свои гнусные замыслы. Все его действия отражали суть этого священника, в душе которого гнездились такие пороки, как патологическая, гобсековская алчность, буйное до сумасшествия блудострастие, жестокость и садизм, которым позавидовал бы любой палач.
А карьеру он начинал здесь так. Сей «благороднейший» прелат, стремясь убрать с дороги мешавшего ему предшественника, архиепископа Иллариона Рогалевского, пытался отравить его. Но тот чудом остался жив. Потом с помощью интриг и подкупа важных сановников Священного Синода Конашевичу удалось сместить и отправить Рогалевского в Чернигов, а самому возложить на себя схиму. Тут-то он, как говорится, и распоясался вконец. Перво-наперво распродал церковные должности за крупные золотые дары. Когда Конашевич своим умопомрачительным прессом жадности выжал из Казанской и Свияжской епархии все, что можно, он создал в 1740 году «Контору новокрещеных дел», которая, как огромная гидра, обвила всю губернию и начала высасывать из нерусского населения жизненные соки, обрекая его на голод и гибель. Этому епископу показалось мало того, что он в открытую грабил «новокрещеных», подвергая их насильственной христианизации. Он еще решил обчистить, как закоренелый вор крупного масштаба, вообще всех иноверцев губернии, отбирая дома и земли. Но для такого массового грабежа людей, многие родственники которых служили в царской армии, участвуя в бесчисленных ее походах, нужно было дозволение самой императрицы.
Третьего августа тысяча семьсот сорок второго года, когда первые огненные петухи взлетели над Казанью, Лука Конашевич поспешил к императрице Елизавете Петровне, к этой необразованной и спившейся женщине, чтобы обвинить в пожаре татар и добиться права отбирать у них дома и сгонять с земель. При докладе императрице он, конечно, умолчал, как прожженный, бесчестный интриган, что татарская часть города выгорела дотла. Напротив, Конашевич утверждал обратное, что дома злодеев-де все целехоньки. Это ли, говорил он, не лучшее подтверждение черных дел иноверцев. К тому же, по словам этого обер-попа, пойманы мусульманские поджигатели. На вопрос, где же эти злодеи, почему они не доставлены в Санкт-Петербург для суда над ними, Конашевич тут же в очередной раз соврал: «Злодеи принимали отраву, которыя и смерть их приключили».
Но народная молва утверждала, что августовский пожар 1742 года в Казани — дело рук шайки Конашевича. Говорили, что сей священник, дабы обвинить иноверцев в злонамерениях, захотел устроить маленький пожарчик: его люди подожгли старую деревянную церковь Петра и Павла, вместо которой предполагалось воздвигнуть каменную. Но когда запылала церковь, неожиданно поднялся ветер и огонь начал вскоре гулять по всему губернскому городу[13].
Последующие действия Казанского архиерея свидетельствуют о реальности этих утверждений. Ведь пожар был выгоден только Луке Конашевичу и его приспешникам, но никому другому. Именно он использовал это событие для реализации своей грандиозной аферы. Примечательно и другое. Конашевич поспешил в Петербург в день пожара уже с готовыми «доказательствами», сфабрикованными его людьми. Выходит, он знал о пожаре заранее!
13
Действительно, сохранившиеся исторические документы говорят, что во втором часу пополуночи 3 августа 1742 года загорелось в приходе церкви Петра и Павла, что находился против духовной семинарии. Поднявшийся ветер перебросил огонь на семинарию, затем на ближние дома, а оттуда уже пламя перекинулось в крепость. Огонь беспощадно истребил архиерейский дом, теплую и холодную Соборную церковь (мощи чудотворца Гурия, как утверждалось, вынесены были за Булак), монастыри Иоанновской, Казанской Богородицы, церкви со всеми приходами: Покровскую, Воздвиженскую, Пятницкую и многие другие, а также Гостиный двор.