Из боковой двери не спеша вышел высокий крепкий старик, и встал перед пришельцем, с любопытством рассматривая его. Гость молча вытащил из кармана клочок измятой газетной бумажки, будто предназначенной для одной закрутки самосада, и протянул ее хозяину. Тот снова не спеша сходил в переднюю, достал из ящика комода большую лупу и начал осматривать поданный ему газетный обрывок с арабским алфавитом. Старик узрел через лупу едва заметные точки, оставленные кончиком булавки под несколькими буквами текста, вытащил аналогичный газетный обрывок и соединил их вместе: получился маленький газетный квадрат величиной с детскую ладонь. И тогда хозяин прочитал два слова вслух:
— Безнен, кеше[18].
Сабадырев не подозревал, что на его клочке бумаги были подчеркнуты булавочным уколом, который не просматривался невооруженным глазом, три буквы, означавшие одно слово из двух, из которых и состоял пароль.
После этой процедуры старик коротко, с небрежностью глянул на гостя, как обычно глядят повторно на ярлык вещи, которую внимательно осмотрели, прощупали, и, ни слова не говоря, жестом пригласил Митьку пройти в комнату, откуда только что вышел сам.
— Располагайся здесь, — проронил хозяин дома и вышел из комнаты, так и не спросив пришельца, как его звать.
У Амир-бабая Сабадырев прожил два дня. Потом появился Анвар Апанаев. Одет он был неброско и внешне был больше похож на обычного мелкого служащего.
— Ну как, отдохнул? — спросил купец, присаживаясь на стул. — Отоспался? — И, не ожидая ответа, сказал: — Это хорошо, что у тебя есть осторожность и умение уходить от погони.
— Что ты имеешь в виду? Уж не позавчерашнюю ли засаду, когда один тип приставил к моей спине свой наган?
— Именно это. Засаду у сестры Рудевича.
— Дак это твои были люди?! — привстал со стула Митька, не добро сверкнув зрачками.
— Ну-ну, Митенька, — положил Анвар на его плечо свою ладонь, — успокойся. Такими шутками я не балуюсь. То были агенты угро. — Сабадырев понял: за ним присматривали люди Апанаева или Рудевича. И всё видели. Этот вывод еще больше подкрепился, когда Апанаев не разрешил выйти из дома его хозяину и без обиняков пояснил:
— Не обижайся, Амир-бабай. Законы выживания и конспирации в борьбе, которая резко обострилась в последнее время, диктуют этот шаг. Я верю тебе, но вдруг выйдет какая-нибудь случайность, скажем, спутают тебя с кем-то да хвост невзначай прицепится. Вот и приведешь агентов ЧК. Да и угро не спит. Да и тебе дома посидеть не грех. Да и время намаза[19] подошло. Отдохни, дорогой, чуток. А мой Вагиз сейчас сбегает куда надо по твоим делам.
«Не доверяет старику», — мелькнула мысль у Митьки. Сабадырев понимал, что такая госпожа случайность может подстеречь и его помощника, который, как истукан, ни на что не реагируя, сидел, точно вахтер, на стуле у самой двери. «Ну и гад этот Апанаев, ведь если он не доверяет хозяину дома, а тем не менее меня послал сюда, значит, я был использован им как своеобразная приманка, наживка: клюнет чека или нет, — догадался Митька. — А отсюда вывод: если меня арестуют в этом доме, то его хозяин продался Совдепии. Видимо, этот старик у него на подозрении». Но кто они, эти люди? Сторонники Забулачной республики? (О том, что буржуазные татарские националисты создали после революции республику, граница которой проходила по речке Булак, разделяющей Казань на две части, рассказал ему глава местных казанских анархистов Тарасенко.) А может, эти люди сидят в лодке савинковской организации и гребут в сторону буржуазного государства? Или просто крупные дельцы-контрабандисты, создавшие хорошо законспирированную организацию?
Пока Митька гадал, к какому политическому берегу его прибило, что это за люди, Апанаев тем временем холодно вещал:
— Сейчас какой год-то идет, восемнадцатый? — И, не делая паузы, продолжал: — Восемнадцатый. Так вот, сегодня на базаре говорили, что ЧК срочно выполняет заявку местного антропологического музея о передаче ей восемнадцати свеженьких скелетов мужчин из числа недобитых буржуев-мироедов, купцов-спекулянтов, врагов трудового народа и прочей контры, пьющей почем зря, как вампиры, рабоче-крестьянскую кровь. Так вот, дорогой Амир-бабай, я не хочу оказаться в качестве экспоната в музее. Такую замечательную честь — быть увековеченным — я уступаю кому-нибудь другому.
«А этот Апанаев из молодых, да ранний, — заключил про себя Митька. — Ушлый малый. А внешне не подумаешь. Экспромтом сочинил байку о скелетах и глазом не моргнул».