«Мою невестку, Тамару Дмитриевну Румянцеву, сожгли живьем немцы… С тремя малыми детьми… Одному — девять лет, Олегу; второму, Славику, шесть лет; третьему, Геннадию, и трех лет не было… Живьем ведь, преступники!»
«А ваша как фамилия? — спросит красноармеец. — Из какой вы деревни?»
«Железкина я, Антонина Васильевна, — сдержав рыдания, утирая слёзы, скажет женщина, — отсюда, из деревни Рыбиха. А сожгли моих — вот неподалечку отсюда, в деревне Бурмашево…»
Так во многих районах Залужья и Псковщины беседовали мы с местными жителями. Но сквозь горе, и слезы, и сдержанный гнев, и беспредельную, сжигающую всю душу ненависть к гитлеровцам проступало в глазах у всех освобожденных от немецкого ига людей одно замечательное, прекрасное чувство — чувство гордой и чистой совести. Немцы делали все, чтоб превратить псковитян в рабов, чтобы забить, заглушить в них всякие признаки собственного достоинства, патриотизма, взаимоподдержки, чтоб лишить советских людей веры в непобедимость русского народа, надежды на освобождение. Ярой пропагандой, угрозами, насилиями, пытками, казнями стремились гитлеровцы терроризовать местное население, держа его в вечном страхе за жизнь. Но народ, воспитанный советской властью, оказался крепче железа в своей неподкупной стойкости. Ныне каждый, вспоминая ужасы пережитого, вдруг да озарится светлой улыбкой, осознав: совесть его — чиста, не покорился он, не стал ни рабом, ни предателем, с гордостью может теперь смотреть в глаза тем, кого наконец дождался!
— Много ночей не спала я! — говорит крестьянка Ксения Семеновна Дмитриева из деревни Заболотье. — Видишь, деревни кругом горят, думаешь, и нам погибель. Кричали немцы повсюду, каждый день в газетах своих печатали: «Советского войска нету, все перебиты, а кто остался, те раздемши и разумши, голодные, и танки у них фанерные», — нечего, мол, надеяться! У кажинного человека наболело сердце от этих слов. А все-таки не верили мы, не верили, журчались меж собой: не может того быть! Пришли вы, дорогие, и видим мы: сытые вы, краснощекие, в валенках и полушубках одетые, пушкам у вас числа нет, — силища! Хорошо теперь на душе, что мы немцам не верили!
И гордостью блещут улыбчивые глаза седой спокойной крестьянки. Была она прежде бригадиром в колхозе, и счастлива она тем, что совесть ее чиста, что теперь опять бригадиром ее поставят!
— А целы мы почему? — добавляет Маня, худенькая дочь Ксении Семеновны. — Не могли немцы нас угнать на работу, никто из деревни не угнан. А не могли потому: чуть немец приблизится — всей деревней в лесу укрывались. Не от кого было немцу узнать о нас: не нашлось в нашей деревне предателей, так и прожили без полицая мы… Дружно противились немцам!
Гордость в глазах девичьих — гордость за всю деревню!
Тысячу дней противился немцам сплоченный, дружный, непокоримый народ Псковщины. Тысячу дней, презирая и ненавидя захватчиков, не сдавался и, живя по совести, перенес все ужасы оккупации. Непоколебленным в своей стойкости, он возродит теперь будничную трудовую жизнь на своей испепеленной земле. Уже строятся новые избы среди чернеющих пустырей. Уже радость врачует изболевшиеся сердца. Гордая совесть псковитян светла как солнце!
Среди пепелищ сотен сожженных немцами деревень, в глуши лесов, на взгорье, обведенном болотами и полями, стоит сохранившаяся деревня Заболотье. В ней шестьдесят три двора. Великое счастье выпало этой деревне — ее отстояли партизаны. Боясь партизан, немцы осмеливались навещать ее только наездами. Приедут, вооруженные до зубов, на машинах, настреляют, наловят кур, схватят не успевших скрыться в лесу девушек и парней, увезут их с собой и опять долго не появляются. Днем и ночью выставляли вокруг своей деревни дозоры, каждую минуту были готовы укрыться в лесу. Там были у них нарыты землянки — в лес немцы не рисковали сунуться.