Помню, мы заговорили о религии. Я завалила его вопросами.
— Вы верите в Иисуса?
— Да, но не так, как вы, христиане.
— В каком смысле?
— Мы считаем его пророком, а не сыном Бога.
— Пророком?
— Ну да, как те, что были прежде него, — Моисей, Авраам, Ной.
— И вы не считаете его Мессией?
— Мессией считаем.
— Как своего Господа и Спасителя?
— Не понимаю, о чем ты.
— Он умер на кресте за наши грехи, ради нашего спасения.
Он смотрел на меня, явно не понимая, о чем я толкую. Потом проговорил:
— А почему вы едите Его плоть и пьете Его кровь?
— Чего?
— Хлеб и вино. Священники говорят, что это Его плоть и кровь.
— А, это католики. И, кажется, некоторые другие деноминации. Но не вообще все христиане.
Я поспешила сменить тему, в которой и сама чувствовала себя не слишком уверенно, последние несколько лет испытывая больше сомнений, чем веры. Я полагала, что дважды пережила второе рождение — в шесть лет и в десять. Но всякий раз, что бы ни заставило меня встать перед алтарем и произнести слова Молитвы грешника вместе с остальными, кто последовал призыву Дедушки Пелтона, это чувство быстро улетучивалось. Я начала подозревать, что опыт других людей, их ощущения — смирение, свет, радость — в корне отличаются от моих. Судя по их рассказам, они испытывали такой же душевный подъем, что и я, но в отличие от меня сохраняли его надолго.
Уже месяц я жила в Лос-Анджелесе, и наступил мой восемнадцатый день рождения. Я проснулась рано, в напряженном ожидании чего-то. Хотя никаких оснований, конечно, не было. Как и предполагалось, никто ни слова не сказал, никто не вспомнил про мой день рождения. На работу идти не нужно было, а к Дине не хотелось. Около полудня явился Джейк, принялся стучать молотком в кухне. Я спряталась в своей каморке с библиотечной книжкой. Прошел день, наступил вечер. Ничего так и не произошло. После ужина позвонила мама. Я поговорила с ней из своей комнаты, чтобы никто не слышал. Грустным голосом мама пожелала мне счастливого дня рождения.
— Вчера я вернулась домой, Энджи. Очень расстроилась, что тебя нет.
Дедушка Пелтон тоже взял трубку.
— Твоя мать очень несчастна, Анжела, — сказал он. — Надеюсь, ты это понимаешь.
На душе, разумеется, стало еще хуже. Я попросила у отца позволения взять машину.
— У тебя какие-то планы?
— Ага, с подружкой с работы.
— Валяй, оторвись по полной!
— Хорошо повеселиться, — радостно, как всегда, помахала вслед Конни.
Садиг сидел на бордюре, как обычно. Подрулив к нему, я предложила прокатиться. Он удивился, но приглашение принял.
Мы немного покатались по округе. Я, в общем-то, не представляла, куда тут можно съездить, — Конни с отцом успели показать мне Беверли-Хиллс, Голливуд, пару пляжей.
Там мы в конце концов и оказались — на пляже. Немножко погуляли, покурили. Остановились и долго глядели на океан.
— У меня сегодня день рождения, — торжественно сообщила я океану.
Садиг обернулся ко мне, внимательно посмотрел.
— С днем рождения, Анжела, — произнес он, склонился ко мне и поцеловал. За первым поцелуем последовал другой, и еще, и еще.
Странное ощущение. У меня бывали парни и раньше, последний как раз Денни. Так что это был не первый поцелуй в моей жизни. Но по ощущениям очень похоже — только гораздо лучше. Первый раз я целовалась с соседским мальчишкой в Гарден-Хилл, сопливым и прыщавым. В поцелуях с Денни главным было доставить удовольствие ему. Но то, что происходило между Садигом и мной, не имело ничего общего с первым слюнявым опытом и определенно было гораздо более взаимным, чем с Денни. Задыхаясь, я положила ладонь ему на грудь, чуть оттолкнула.
— Не… не надо, Садиг. Это нехорошо.
В свете фонаря глаза его блеснули. Он, казалось, был потрясен не меньше моего. Запустив пальцы в мои волосы, он осторожно привлек меня к себе и прошептал прямо в ухо, нежно целуя после каждого слова:
— Ты думаешь, это грех?
— М-м, э-э… — Я ничего не соображала. — Нет. Да. Я… не… знаю.
Все слова куда-то подевались.
Он поцеловал меня еще раз, в губы, и говорить было просто нечем, и тогда я горячо ответила на поцелуй. Пока мы оба пытались перевести дух, он пробормотал:
— В моей религии это точно грех. Но у нас есть обычай, мут’а[68].
— Как это? — На самом деле я уже ничего не понимала.