— Прости?
— Дело стоило такого риска, если тебе удалось добыть плоды джамун.
— А, да. Когда я свалилась, в руке у меня была полная горсть джамун. В суматохе я и не заметила, только когда домой пришла, увидела. Я их так сильно сдавила, что сок потек по рукаву. Мама даже подумала, что это кровь.
Он рассмеялся.
— Ты их хотя бы съела?
— He-а, не смогла. Уж очень плохо мне было.
— Да и раздавила все в лепешку.
— Ну да. И это тоже. Больно тебе?
— Чуть-чуть.
— Прости меня, Умар. И спасибо.
— За что это? — нахмурился он.
Я замялась, смущенная пафосом слов, которые все же решилась произнести вслух.
— За то, что спас мне жизнь.
— И что, я правда это сделал?
— Ну конечно! Если бы тебя там внизу не было, я бы упала прямо на землю! И наверняка разбилась бы насмерть!
— Кто бы мог подумать, что я такой герой?
— Герой? Я ничего подобного не говорила.
— Разве?
— Ну да. Ты случайно оказался под деревом. В правильном месте в нужное время.
— Или в неправильном, если принять во внимание сломанные кости. Но если ты так думаешь, значит, нет никаких причин благодарить меня, ведь так? Поскольку ты ничем мне не обязана.
— Э-э… я не это хотела сказать. Я просто имела в виду, что… ну, герой — это тот, кто сделал нечто большее, чем просто стоял под деревом и смягчил чье-то падение. Герой — он должен что-то сделать. А не просто оказаться.
— Откуда ты знаешь, что я ничего не сделал? Я предупредил тебя, так?
— Да, верно.
— И протянул руки, чтобы поймать тебя.
— Правда?
— Не знаю. Но вполне возможно. Да, точно, именно так я и поступил.
— Не верю.
— Ты мне не веришь?! Я спас тебе жизнь — по твоим же собственным словам, — а ты теперь обвиняешь меня во лжи?
На это мне нечего было возразить. В конце концов, я уже поблагодарила его.
— Кроме того, ты свалилась из-за своей собственной жадности. Вообще-то грубо и невежливо, когда человек, который упал с большой высоты, подвергает сомнению слова спасителя. Между прочим, я мог отойти в сторонку. И что бы тогда с тобой было? Лепешка.
— Об этом я не подумала. Тогда, пожалуй, тебя можно назвать героем. За то, что не отошел в сторонку. Если не сделать что-то, тоже считается. — Но я все еще сомневалась. — А почему ты не сделал? В смысле, не отошел?
— Я об этом и не думал. Времени не было. Но даже если бы у меня была возможность все обдумать, я все равно не отошел бы в сторону, Дина Со Стены. Я врос бы в землю, протянул руки и поймал тебя.
— Ладно… Спасибо тебе. За то, что спас мне жизнь.
Из дома вышла его мать, и я почла за лучшее юркнуть в укрытие, услышав:
— Почему ты смеешься?
Я затаила дыхание. Вдруг он меня выдаст и злобная тетка примется ругать за то, что болтаю с ее сыночком — шиитка, которая его покалечила.
— Книжка смешная.
На следующий день в то же самое время он вновь сидел в саду. Когда мать ушла в дом, он окликнул меня, каким-то чудом догадавшись, что я здесь.
— Расскажи мне что-нибудь, Дина Со Стены.
И я рассказала сказку про обезьяну и крокодила. Рассмешила, добавив слова моего папы про то, как обезьяна шлепнулась на крокодила, перепугав и прогнав его. Так началась наша дружба. Мы были детьми, просто соседями. Совсем маленькими, поэтому то, что он мальчик, а я — девочка, он — суннит, я — шиитка, не имело большого значения. Но тем не менее мы были достаточно разумны, чтобы понимать разделяющие нас границы и держать в тайне наши отношения. Без особого успеха, конечно, поскольку большая часть нашего общения проходила на пространстве между моей террасой и его садом и укрыться от наблюдателей не было никакой возможности, разве что мне постоянно нырять за парапет, что со временем я научилась делать довольно ловко. Однажды я замешкалась и успела заметить выражение лица его матери — ледяная ненависть. Вполне достаточно, чтобы впредь прятаться шустрее.
Обычный распорядок дня Умара ничем не отличался от жизни остальных мальчишек нашего квартала. Будучи мальчиком, он не был заперт в границах своего дома. Мальчишки могли бегать по улице, кататься на велосипеде, играть в крикет. Умар, конечно, был еще слишком мал, чтобы самостоятельно ездить на автобусе или рикше, ходить в кино и гулять по городу, как взрослые мальчишки. Но я-то могла без родителей ездить только в школу и обратно — на двухколесной тонге[80], которой правил специально для этого нанятый извозчик, — и всегда в сопровождении Мэйси. Мой мир, девчоночий, был гораздо меньше, чем его. Но теперь Умар тоже вынужден был торчать дома. И единственным товарищем ему оказалась я. К тому времени, как Умар выздоровел, наши ежедневные разговоры превратились в привычку. Он вернулся в свой большой мужской мир, но по-прежнему проводил дома все послеобеденное время. Со мной. Несколько месяцев никто ничего об этом не говорил. Но постепенно наша с Умаром дружба стала постоянной темой бесед моих родителей — бесконечные споры, все время сводившиеся к одному и тому же, с чего бы ни начинались.