Однажды он переоделся в старую рваную бурку[89], изображая сумасшедшую попрошайку. В таком виде он явился в свою школу, причитая, что пришел попросить милостыни у директора, напугал беднягу, преследуя его по пятам, при этом все время вопил, словно припадочный, — а все мальчишки, разумеется, собрались поглазеть на представление — пока в конце концов привратник не схватил и не вышвырнул «ее» вон. Оказавшись в безопасности, но все еще задыхаясь от гнева, директор углядел школьные ботинки, торчавшие из-под бурки изгнанной за ворота нищенки. Это был второй раз, когда Акрама исключили из лучшей мужской школы Карачи. Ходили слухи, подтвержденные Дядей Аббасом во время его еженедельного визита к отцу, что к тринадцати годам Акрама уже трижды выгоняли из разных школ.
Нам с Асмой было лет восемь-девять, когда Дядя Аббас объявил, что отправляет Акрама за границу, в Англию, в пансион.
— В пансион? — ужаснулась я.
В нашем мире пансионом всегда пугали — жуткое последнее средство, которое шло в ход, когда на непокорных больше не действовали угрозы выпороть. Для нас это была форма ссылки. По книгам и рассказам взрослых мы знали, что это изгнание в культуру тех, кто правил нами до Независимости[90], когда детей раджи[91] отправляли в холодную серую Англию, далеко от матери и айа, чтобы они стали настоящими англичанами. Но для детей, привыкших к тому, что мир вращается вокруг них, это абсолютно непостижимо.
Итак, Акрама отправили в изгнание, и девчонкам пришлось искать другие объекты для кокетства и восхищения.
Мне исполнилось двенадцать, и мама решила, что должна научить меня готовить. Каждый день после школы я помогала ей и Мэйси на кухне. Думаю, это была попытка убить двух птиц одним ударом. Занять меня делом и тем самым отвлечь от соседского сына.
— Это для твоего же блага, Дина. Пока мы не переехали в Карачи, я ничего не умела делать. Вообрази, даже воду для чая вскипятить не могла! Я выросла в семье, имевшей личного повара, и мать не представляла, что в моей жизни когда-нибудь будет иначе. Но ты должна быть готова к любому будущему. Кто знает, за кого ты выйдешь замуж? Будь он богат или беден — никогда не повредит умение управляться на кухне.
— Это правда, Ами? То, что рассказывает Мэйси? Что еще до моего рождения в Бомбее у нас был и повар, и машина с шофером? И большой дом? Мы были богаты?
— Да, это правда.
— Ты тоскуешь по богатству, Ами?
— Тоскую? Ну конечно, нет! Повар — о, он был очень хорош. Мог приготовить все, что угодно. У него получались восхитительные шаами кебабы[92], прямо таяли во рту. И китайские блюда он умел готовить — лапшу и блинчики. До того, как попасть в дом моего отца, он работал в одном из лучших отелей Бомбея. У нас бывали роскошные обеды — в Бомбее, — и все мало-мальски значительные люди приходили в гости и восхищались его кухней. Но этот первоклассный мастер никогда никого не подпускал близко, пока готовил, он так ревностно охранял свои рецепты, будто магические зелья. Помнишь, Мэйси, какой он был капризный? У меня годы ушли, чтобы понять, как он готовил те или иные блюда, — путем проб и ошибок, бесконечных попыток и изучения вкусов. Но нынешнее положение мне больше нравится. Я хозяйка в своей собственной кухне, пускай и скромной. Нет, я ни о чем не тоскую.
О том же самом я расспрашивала и отца.
— Абу? Мэйси говорит, что твой брат обманул тебя. Это правда?
Подняв голову от книги, отец нахмурился:
— Знаешь, Дина, что гласит старая бедуинская пословица? «Я — враг моим, братьям. Я и мои братья — враги двоюродным братьям. Я, мои братья, двоюродные братья и прочие родственники — враги всему миру». Это закон джунглей. Он действует, когда мир погружен в хаос. Наше дело — прекратить хаос, бороться с ним, сопротивляться дикости внутри нас. Проблема в том, что если ты следуешь закону джунглей, то всегда борешься против кого-то. Всегда найдется человек, готовый воспользоваться малейшим признаком наступления хаоса, чтобы оправдать падение в такой образ мышления. И мой брат, хотя мне больно такое говорить, один из таких людей. Раздел был временем хаоса. И он воспользовался шансом. Как многие другие — и до него, и после.
— Но это же нечестно! Почему ты не стал бороться, чтобы вернуть свое?
90