— Бороться? С собственным братом? Тогда я ничем не отличался бы от него и тоже жил по закону джунглей. Единственный способ быть выше чего-либо — действительно возвыситься. Единственный способ ответить неправедному — правда. Единственный способ победить несправедливость — быть справедливым.
Я пересказала маме слова Абу.
— Хм. Абу очень мудр. Но беда в том, что в реальном мире мудрость очень трудно отличить от глупости.
— Что ты такое говоришь, Ма?! Разве Абу глуп?!
— Я говорю, что большинство людей посчитали бы его именно таким.
— А ты?
— Нет, Дина, — вздохнула мама. — Ты ему этого не передавай, но… я считаю его мудрым человеком. Просто остальной мир безумен.
Мамины суждения чудесно совпадали с моими собственными воззрениями на мое положение в обществе, то есть в монастырской школе, где я училась. В школе иерархия: кто есть кто определялось в первую очередь тем, кто твой отец, как позже положение будет определяться тем, кто твой муж. В этом смысле Асма, дочь Дяди Аббаса, держалась в классе особняком. Но я никогда не стыдилась финансовых провалов своего отца, поскольку хотя быть богатым кое-что значило, но гораздо важнее было хорошо говорить по-английски — и в играх, и школьном статусе, да и вообще в Пакистане, коли на то пошло. Все уроки вели на английском. Среди моих одноклассниц к нуворишам относились те, чьи родители или вообще не говорили по-английски, или говорили на ломаном языке, над которым остальные тайком насмехались. Мы гордились тем, что изучали урду как второй язык. Представляешь? Тот факт, что я, как и мои родители, говорила на английском лучше, чем на урду, означал, что я принадлежу к школьной социальной элите, в которой были девочки и богаче, и беднее меня. К примеру, две были настолько бедны, что родители вынуждены были оставить их жить в школе, на попечении монашек.
В Карачи было несколько монастырских школ, и для мальчиков тоже, они считались лучшим источником образования за разумную цену. Да, странно сейчас вспоминать об этом. В смысле — о монахинях, которые нас учили. Нас, девочек, завораживало все, что с ними связано, — мы постоянно обсуждали их жизнь, приставали к одноклассницам, жившим при школе, с расспросами, что же происходит, когда занятия заканчиваются, известны ли им подробности частной жизни монашек, ведь те жили в кельях, расположенных позади школьных зданий, однако нас туда не пускали. И одежда у них была чудная — старомодные платки, прикрывавшие волосы, рясы до пола — ну, ты понимаешь, — скрывавшие очертания фигуры в массивных складках черной и белой ткани. Это вызывало неуемное любопытство относительно того, что скрывается под одеждой. Носят ли они бюстгальтеры? И вообще какое-то белье? Подобные вопросы неизменно порождали хихиканье — нормальная девчачья реакция. Наша форма была менее скромной: камиз плотно облегали тело, подчеркивая намечающуюся грудь, начавшую расцветать со вступлением в переходный возраст; в талии заужено, дабы имитировать «песочные часы» — фигуры актрис, которыми мы восхищались, вроде Вивьен Ли и Элизабет Тейлор. Дупатты нашей формы были накрахмалены и сложены узким шарфом, ничего не скрывавшим, а те, что носили дома, — скрученные ленты шифона, последний крик моды, — скрывали еще меньше.
Любопытство было взаимным. Помню, как с таким же напряженным интересом монахини терзали нас вопросами о нашей жизни дома: что мы едим, где покупаем продукты, как молимся, кто наши близкие?
Я была в числе тех редких учительских любимчиков, кому не пришлось прилагать никаких усилий для обретения статуса; своевольная и упрямая, я легкомысленно подходила к занятиям, кое-как все же перебираясь из класса в класс. Мои достижения относились скорее к социальной сфере, чем к академической.
В четырнадцать лет я сумела убедить матушку настоятельницу Борден — американку, директрису школы — позволить нам провести на большой перемене сбор средств для Благотворительного клуба. Одна девочка принесла проигрыватель, а остальные — свои любимые пластинки с рок-н-роллом. Моя подружка Рехана отвечала за исполнение заказанных мелодий — четыре анна[93] за песню. Едва зазвучали первые гитарные переборы «Тюремного рока», ноги сами понесли меня в центр школьного двора, я потащила за собой девчонок, и вот мы уже танцуем, даже не осознавая, что произошло, — парами, вихляя бедрами, мотая головами, в такт мятежному голосу Элвиса, подражая американским девицам, которых мы видели в кино. Игнорируя искусственные барьеры, разделявшие нас, в танцах участвовали почти все: богатые; бедные; христиане; индуисты, коренные жители провинции Карачи, чьи родители не вернулись в Индию после Раздела; мусульмане, сунниты и шииты, чьи разногласия обозначались только в период Мухаррама, и даже вкрапления персов — зороастрийцев.