Удовлетворенный сделанной им копией, Клеман тщательно уничтожил следы своего труда, вытерев перо и пальцы подолом рубашки, смоченным слюной.
Чтобы сделать перерасчет и добраться до даты, которая подскажет ему, обозначали ли эти комбинации чье-то рождение или наступление какого-либо события, он должен определить систему, использованную рыцарем и его соратником, иными словами теорию Валломброзо. Что касается клинообразных букв, то он не сомневался, что в какой-нибудь книге отыщет их значения. Последние часы ночи ребенок посвятил чтению учебников по физике, астрономии и астрологии, а также словарей, находившихся в библиотеке. Однако он так и не сумел найти ничего, что было бы похоже на это имя или что просветило бы его относительно содержания миндалин.
Валломброзо, Валломброзо… Он возобновил свои поиски. Занимался рассвет, когда Клеман отыскал то, что расценил как Божью помощь. Он обнаружил Consultationes ad inquisitores haereticae pravitatis Ги Фулькуа[92]. К этой книге прилагалось тоненькое практическое пособие, в котором были собраны чудовищные рецепты.
Содержание этих рецептов ошеломило Клемана, если не ужаснуло.
Лувр, Париж,
июль 1304 года
После известия о кончине Папы Бенедикта XI Гийом де Ногаре всю ночь не смыкал глаз. В течение долгих часов он взвешивал все «за» и «против», ворочался с боку на бок, думая о серьезных последствиях для Французского королевства. При мысли о том, что кто-то пал столь низко и отравил Папу, он задыхался от возмущения. Нет, конечно он не испытывал особой привязанности к покойному святому отцу. Но, будучи влюбленным в закон, Ногаре требовал, чтобы все происходило в соответствии с законом. Закон также служил и для разоблачения Папы, пусть даже посмертно. Не было никакой необходимости убивать его. Это убийство было личной и политической катастрофой. Все знали, что Бенедикт XI решил отлучить Ногаре от Церкви, чтобы наказать Филиппа Красивого за насилие по отношению к Бонифацию VIII. Если бы это произошло, отлучение от Церкви унизило бы Ногаре, человека большой веры, и отрицательно сказалось бы на его дальнейшей политической карьере. Иными словами, у Ногаре, как ни у кого другого, были весомые основания содействовать отравлению Папы. Но в эти предрассветные часы Ногаре терзали мысли не только о собственном будущем. Он мучительно размышлял о судьбах королевства.
Они были не готовы. Ногаре и Плезиан плели хитроумную паутину, чтобы передвигать пешки на шахматной доске папства. Они рассчитывали на несколько лет относительной передышки, предоставленной им понтификатом Бенедикта XI, которая, как они надеялись, будет короткой. Но все же не до такой степени.
Сон упорно не приходил к Ногаре. Еще не было и четырех часов утра, когда он решил встать, чтобы помолиться, а затем взяться за работу.
Франческо де Леоне, называвший себя Капелла ради выполнения своей шпионской миссии, был погружен в чтение картулярия, когда Ногаре толкнул дверь, ведущую в его кабинет. Советника обуревали противоречивые чувства: с одной стороны, раздражение, что он будет не один в течение нескольких часов, с другой стороны, удовлетворение, что он нашел столь усердного секретаря. Второе чувство пересилило, возможно, потому что Ногаре хотелось поговорить откровенно.
— А ты ранняя пташка, Франческо.
— Нет, мессир, это работа — ранняя пташка. Такое впечатление, что за ночь ее как по волшебству стало больше.
Такой ответ заставил Ногаре слегка улыбнуться. Он согласился:
— Подобное впечатление возникает довольно часто.
— Монсеньор… — искусно изобразил нерешительность Франческо, — что мы должны думать об ужасной кончине нашего Папы?
— Кто «мы»? «Мы» — государство или «мы» — ты и я?
— Разве «вы» и «государство» отделены друг от друга?
Лесть была настолько тонкой, что Ногаре ее не заметил. Напротив, она удовлетворила его, немного улучшив его печальное настроение. Он ответил со вздохом, который уже не был столь тягостным:
— Разумеется, нет, разумеется, нет. Видишь ли, Франческо, я не знаю, что об этом и думать. Конечно, угроза отлучения от Церкви доставляла мне огромное беспокойство, хотя я знал, что для Бенедикта это был способ показать свою власть над Французским королевством.