– Что-о-о? Вы спрашивать меня, видел ли я его? Х-ха! Я вам говорить! Никогда еще меня так не оскорбляли! Я до него доберусь. Я говорить: «Синьор Фортинбрас!» Он говорить: «Тсс!» А у него в руках четырнадцать золотых часов и бумажники. Он открывать один бумажник и давать мне – мне, – он давать мне один фунт. Он говорить: «Тсс! Ты купи мне одну бутылку джина, а? Тсс!» А потом опять говорить: «Тсс!» – и совать под каждую дверь по одному фунту. Я говорить…
– Плакали денежки старой акулы, – заметил Уоррен, глядя из-под своих злодейских бровей. – Послушайте, мистер Зоцци, слушайте меня. Вы не видели… в смысле, не было у него при себе украшения? Такой зеленой штуковины на золотой цепочке?
– Х-ха! Не видеть ли я? – вопросил синьор Кампозоцци, кривовато ухмыляясь. – Да он надеть это себе на шею.
Морган развернулся к Вальвику.
– Шкипер, масла в огонь все равно уже плеснули, – сказал он. – Что бы мы ни делали, марионетками мы быть не можем. Однако, если дядюшке Жюлю придет в голову подарить кому-нибудь изумруд… в общем, хуже, чем есть, уже не будет. Лучше нам пойти за ним. Нет, Кёрт! Ты остаешься, слышишь меня?
– Разумеется, я иду, – возмутился Уоррен, снова взмахивая своей кривой саблей и заталкивая в карман костюма бутылку шампанского. – Думаешь, я захочу пропустить такое? Это совершенно безопасно. Меня в этом прикиде родная мать не узнает. Если мы натолкнемся на старую треску или кого-то еще, я просто встану в позу и скажу: «Моя не говорить английский». Видишь?
И он первым вышел за дверь. Никто не возражал. Масло, подлитое в огонь, все равно пылало вовсю, и Морган подумал, что втроем хватать благородного дядюшку Жюля сподручнее, чем вдвоем, – конечно, если они его найдут, – пока он не подарил кому-нибудь часы капитана Уистлера и не усыпал всю палубу С деньгами капитана Уистлера. К тому же к ним присоединился и Кошмар Бермондси.
– Курс на бар! – провозгласил Морган, когда они втроем вывалились вслед за Уорреном в коридор. – Ноги сами понесут его туда. Нет, не этим путем. Давайте вокруг и вдоль левого борта, а то наткнемся на Уистлера и его подручных…
Они затормозили. Со стороны каюты С46 доносился какой-то подозрительный шум: топот убегающих ног, возмущенные голоса и громогласные призывы к оружию. Четверо компаньонов мгновенно поменяли курс и двинулись в носовую часть судна – какое счастье, что они буквально за секунды вычислили путь дядюшки Жюля. И в самом деле, никто, кроме разве что господ Лестрейда, Грегсона и Этелни Джонса[45], не смог бы его упустить. Две или три двери были открыты, из них выглядывали возмущенные пассажиры в рубашках и брюках от вечерних костюмов; топчась на пороге босыми ногами, они дружно орали на ошарашенного стюарда.
– Я ничего не мог поделать! – защищался стюард. – Говорю же вам, сэр…
– Вы! – Уоррен приставил острие сабли к груди стюарда, и тот при виде подобного персонажа едва не завопил. – Вы! – повторил Уоррен, когда стюард намылился бежать. – Вы его видели? Лысый, пьяный человек с плечами, как у борца, в руках полным-полно разных мелких вещей?
– Да! Д-да, сэр! Уберите эту штуковину. Он только что убежал. Он и ваши стащил?
– Мои что?
– Туфли же! – воскликнул стюард.
– Я найду управу на это пароходство! – взвизгнул один из обезумевших пассажиров, вцепляясь стюарду в воротник. – Я их привлеку и потребую такую компенсацию, какой еще не видывали в суде. Я подам жалобу капитану. Я поставил туфли за дверь, чтобы их почистили, а когда вышел за ними, что я увидел, кроме…
– Он украл из-под дверей все проклятые башмаки, все до единого! – засопел другой пострадавший, который метался в поисках обуви по всему коридору, вынюхивая след, словно терьер. – Где капитан? Кто это был? Кто…
– Идем, – велел капитан Вальвик. – Прочь с палубы и в обход.
Они нашли впереди дверь и выбрались на палубу С, ту же самую палубу и с того же борта, где ночью раньше их застиг шторм. Как и прежде, освещение здесь было тусклое, зато на этот раз море было спокойно. Они остановились и огляделись, вдыхая прохладный воздух после духоты внутри лайнера. И Морган, поглядев вниз, на трап, ведущий на палубу D, уперся взглядом прямо в лицо мистера Чарльза Вудкока.
Кто-то ругнулся, после чего наступила тишина.
Мистер Вудкок медленно и с болезненным усилием поднимался по ступенькам. Если не считать помятой одежды, он почти не пострадал, только движениям мешали обрывки простыни, свисавшие с рук и ног. Копна волос развевалась на морском ветру. Он сгорбил плечи, хрустнув костяшками пальцев, и на его худом лице, когда он поднял голову и увидел, кто стоит наверху, появилось выражение…
45