– На самом деле, – признался он, – мы поучаствовали. Это Пегги виновата, она требовала, чтобы мы спасли шкуру дяди Жюля. Она сказала: если мы откажемся, она пойдет прямо к капитану и расскажет ему все. Мы втолковывали ей, что слова тут уже не помогут, потому что дядя Жюль оставил за собой великолепный след из ботинок; и капитан Уистлер не в настроении снисходительно улыбаться, когда его часы за пятьдесят гиней отправились за борт; и после всего этого дядюшке Жюлю лучше посидеть в карцере. Еще мы указали на то, что перед своим пленением он промаршировал через бар, где вручал каждому встречному по ботинку. Следовательно, подчеркнули мы, всем пассажирам наверняка ясно, что этим вечером он не в состоянии давать представление.
– И что же?
Морган невесело покачал головой:
– Она не стала слушать. Она сказала, мы сами виноваты, что он все это натворил. Она заметила, что большинство пассажиров в это время были уже в концертном зале, сейчас они аплодируют, требуя продолжения концерта, и по-настоящему она боится только Перригора. Тот подготовил блистательную речь с кучей подробностей, прославлявшую гений дядюшки Жюля, и он как раз вышел на сцену в тот момент, когда дядюшка Жюль отправлял за борт ботинки. Пегги сказала: если после речи не последует достойного представления, Перригор будет выставлен полным ослом и впредь не допустит, чтобы имя дядюшки Жюля упоминалось в газетах, а от этого зависит успех. Она была не в себе и не внимала доводам разума. Наконец мы пообещали ей представление, если она согласится оставить дядюшку Жюля в карцере. Это был наилучший выход для всех, потому что ему простят пьяные выходки, когда суд разберется, что произошла ошибка. Кёрт настоял, что компенсирует ущерб, общая сумма которого равнялась примерно двум сотням фунтов. И мы понимали, что пора уже вернуть «Королеве Виктории» мир и покой…
– И что же?
– Не вышло, – угрюмо признал Морган. – Я уговаривал и умолял Пегги. Я предупреждал, что непременно случится что-то ужасное, если мы попытаемся дать представление своими силами, и Перригор рассвирепеет даже больше, чем мог бы, если бы представление не состоялось. Она этого не понимала. Она не поняла даже после коротенькой репетиции первой картины. Мое воплощение Шарлеманя, пусть я и льщу себе, было вполне убедительным и царственным, а вот Кёрт в роли Роланда уже на репетиции вошел в раж и настаивал на том, чтобы зачитать длинный консульский отчет на французском языке, с фактами и цифрами, касающимися экспорта сардин из Лисабона. Капитан Вальвик за фортепьяно также был ошибкой. И не только потому, что он собирался приветствовать появление армии франков мелодией «Ла Маделон»[52]: когда кто-то объяснил ему в общих чертах, что мавры «такие черные парни», он решил, что могучий мавританский султан будет выходить под «Отца вод»[53]. Затем…
– Подождите! – воскликнул доктор Фелл, глаза которого снова заблестели из-за выступивших от смеха слез, и он зажал рукой рот, сотрясаясь всем телом. – Я не вполне понял. Это ведь должен быть один из самых ярких моментов. Почему же вы так не хотите рассказывать о нем? Ну-ка выкладывайте! Представление состоялось или нет?
– Ну… да – и в то же время нет, – ответил Морган, неловко поерзав. – Во всяком случае, оно началось. О, я признаю, что в некотором смысле оно спасло нам жизнь, потому что старые парки, вечно сующие нос не в свое дело, были наконец за нас, однако я бы предпочел, чтобы они спасли нас каким-нибудь иным способом… Вы ведь отметили, что я сегодня не особенно жизнерадостно выгляжу. Наверное, вы также обратили внимание, что я пришел без жены? Она должна была встретить меня в Саутгемптоне, но в последний момент я отправил ей радиограмму с просьбой не приезжать, потому что я испугался, вдруг кто-нибудь из пассажиров…
Доктор Фелл сел прямо.
– Если уж я начал об этом рассказывать, – произнес Морган с усмешкой, – то, наверное, придется договорить. К счастью, мы не продвинулись дальше первой картины, в которой Шарлемань читает пролог. Роль Шарлеманя исполнял я. У Шарлеманя были длинные белые бакенбарды; его достопочтенную голову украшала золотая корона, усыпанная бриллиантами и рубинами; могучие плечи окутывала багровая мантия, отделанная горностаем; широкий меч в драгоценных ножнах висел на поясе, а живот под кольчугой был сделан из четырех диванных подушек, дабы придать ему embonpoint[54]. О, я был Шарлемань!
Шарлемань читал пролог, стоя за подсвеченным полупрозрачным экраном в глубине сцены, словно в высокой раме картины. Н-да. Как бы не так! Мистер Лесли Перригор только что завершил свою страстную речь, длившуюся ровно пятьдесят пять минут. Мистер Перригор сказал: это представление – именно то, что нужно. Он выразил надежду, что зрителей, разум которых сделался вялым из-за тлетворных миазмов Голливуда, взбодрит освежающая волна, пока они будут смотреть эту волнующую драму, где в каждом жесте отображено движение человеческой души. Он велел смотреть внимательно, даже если они не смогут в полной мере оценить все нюансы этой драмы, утонченные слияния и ошеломительные обертоны сюжетной линии, дерзновенные гармонии метафизических исканий человека, какие только и найдешь в наши дни на самых сильных страницах Ибсена. Еще он высказал множество комплиментов доблести Шарлеманя. О, я был Шарлемань!
53
«Ol’ Man River» – песня Дж. Керна и О. Хаммерстайна, стилизованная под спиричуэл, о реке Миссисипи.