Кудаяр созвал диван. Обсуждали одно — как быть? Заговорили — не в первый уже раз — о том, что надо обратиться за помощью к наместнику. Великий везир Калназар-парваначи возражал. Обращение к генералу фон Кауфману неизбежно повлечет за собой зависимость от него. Полную зависимость. Кудаяр-хану было все равно. Остался бы за ним его дворец, гарем да отцовский трон, а под чьим истинным владычеством окажется народ, ему дела нет. Успокоить бы, усмирить непокорных, а там, с божьей помощью, можно как-нибудь избавиться от навязанных условий. Вот на что надеялся в глубине души Кудаяр-хан… Абдурахман-абтабачи[55] хорошо понимал тайные мысли этого слабого душой и телом, истощенного человека, который после ночи, проведенной в гареме, еле передвигал ноги…
Нынче Кудаяр-хан склонялся к решению просить военной помощи у наместника.
— Повелитель, — заговорил Абдурахман-абтабачи негромко и осторожно. — Повелитель, неужели мы сами не в силах справиться со смутой?
Кудаяр-хан взвился:
— Сами? Как?
Абдурахман, не моргнув глазом, ждал, пока уляжется гнев хана.
— Сами справимся? А он уже взял! Он взял Наманган, этот бродяга Болот! — кричал Кудаяр-хан, почти бегом бегая по диванхане.
Никто не произносил ни слова, все опустили глаза. Хан, задыхаясь, нервно потирал руки, а в голове змеились подозрения: "Что он хотел этим сказать? Что имел в виду этот сын волка? Может, кто-то научил его, подговорил отомстить за отца?.." Кудаяр искоса глянул на Абдурахмана, своего сверстника, товарища детских игр, доверенного друга…
— Ладно… — выдохнул он. — Зови Науман-пансата.
Науман-пансат тотчас явился. Он был из приближенных к повелителю военачальников — исполнитель тайных приказов, готовый, как сказано в пословице, если велят принести шапку, доставить ее вместе с головой.
— Слушаю, повелитель… — Прижав обе руки к сердцу, Науман склонился в низком поклоне.
— Настала пора, пансат, попробовать, остер ли твой меч.
Науман резко выпрямился. Высокий, темнолицый, с короткой черной и кучерявой бородой. Глаза навыкате.
— Я готов, повелитель! На чьей голове мне испытать мой меч?
— Приказываем тебе, Науман-пансат, взять воинов, сколько потребно, и примерно наказать тех, кто повинен в смертном грехе неповиновения перед богом и перед ханом — карабагышей, Катаев, кутлуксеитов, найманов, курама![56] Наказать и заставить их вновь покориться нашему священному трону.
— Ваша воля — воля божья, повелитель!
Диван поддержал волю хана и принял решение отправить в горы Науман-пансата и пятьсот сипаев.
Два войска встретились у Ханабада.
Науман был весьма осторожен и предусмотрителен. Прежде всего он разузнал, каково количество противников, что у них за военачальники, какое оружие, откуда может прийти к ним помощь и куда они могут отступить, если придется. Он приказал осмотреть все кыштаки, которые попадались на его пути, навести в них порядок. И только после этого выбрал он подходящее для сражения место, две сотни сипаев оставил в укрытии, третью сотню выслал вперед для нападения. Еще две сотни прикрывали одна правое, другая — левое крыло.
…Исхак поднялся на гребень увала. Собрав поводья игреневого аргамака, наблюдал он за расположением войска Наумана. Исхак был чернобородый и черноусый, чуть рябоватый джигит с орлиным взглядом суровых глаз, с крепко сжатыми губами большого рта. Возле него находились еще двое — командующий правым крылом Момун и командующий левым крылом Саранчи. Войско выстроилось поодаль, разделенное на два отряда.
— В битве медлить нельзя…
Оба саркера-военачальника встрепенулись. Исхак взмахнул левой рукой. И тотчас Саранчи послал коня вперед, выкликая боевой клич:
— А-а, поддержи нас, покровитель воинов Шаймер-ден! Бей! Бей!
Он размахивал обнаженным мечом. И ринулись в битву воины, загудела от конского топота земля, разноголосый крик несущихся на врага повстанцев сливался в могучий рев. Едва отряд Саранчи схлестнулся с противником, двинул волну своих пяти сотен и Момун.
Жестокое испытание — эта схватка. У Исхака лицо то бледнело, то краснело, он следил за сражением, то и дело привставая в стременах, и часто не мог сдержать нетерпеливого движения руки.
Науман не спешил. Первые волны нападающих встречены были в сабельной стычке, затем он приказал открыть ружейный огонь; он уверенно вел сражение, умело оберегал своих воинов от оружия повстанцев. А те, войдя в раж, то и дело совершали ошибки. Науман своих сипаев попусту не гонял и не будоражил, по мере надобности направлял их вперед, либо заставлял отступить; нападающих разделяли и окружали, истребляя по частям. Редели и ряды наумдновцев, но меньше.