Ветер подхватил жалобу женского сердца, пронес ее над благоухающими цветами; пронзительно тоскливой нотой ворвалась эта жалоба в беспечное пение птиц и унеслась в высокое синее небо.
Года не прожили они с Темиром, как забрали его в войско. На битву за веру, за хана — так говорили… Ускакали воины, только прогремел над землею топот конских копыт. Прошел год. Никаких вестей. Сколько раз вскакивала она по ночам и бросалась к двери, едва залает собака. Чутко прислушивалась к каждому звуку, долго стояла возле юрты, затаив дыхание, а в юрте тем временем просыпалась старуха свекровь, натужно кашляла, ворочалась беспокойно, — где невестка, что она делает, чего ждет в ночной темноте? Айзада понимала, что кашель этот — некое повеление ей возвращаться в юрту, и Айзада возвращалась, тихонько ложилась на свою постель.
— Что там? Скотина испугалась чего? — стонущим голосом спрашивала старуха, пустым вопросом прикрывая истинные свои мысли. Зачем невестка так часто выходит из юрты по ночам, как бы не сбилась с пути, не завела с кем-нибудь шашни…
— Нет, я просто так… — сдавленно отвечала Айзада и потом долго лежала без сна, думая о своем. В юрте раздавался храп стариков; доносился снаружи унылый крик козодоя. Женщина, не смыкая глаз, глядела в темноту и не замечала иной раз, как наступало утро.
…Айзада утерла рукою слезы, набрала воды и, повесив ведра на коромысло, пошла по тропке вверх. Вдруг увидела: по дороге со стороны зимовки темной тучей движутся всадники, — быстро, словно тучу эту ветер гонит. Айзаде показалось, что она узнает бег некоторых коней. Нет ли среди всадников Темира? Женщина заспешила навстречу им, не обращая внимания на то, что вода из ведер расплескивается по земле. Всадники уже совсем близко… Чужие? Темира пока не видать. Всадники резко свернули к аилу, понеслись по нему, громко причитая на скаку.
— Дорого-ой мо-о-ой!
— Друг и сверстник мо-о-ой!
— Разлучился я с другом, о-о-ой!
Ведра покатились наземь. Зарябило у Айзады в глазах, покачнулись перед нею высокие горы… Темные ели на их склонах — будто вдовы в траурных платьях. Кто? Айзада все еще не теряла надежду, но дрожь сотрясала ее тело. Кто? Вдруг она увидела свою свекровь. С криком выбежала та из юрты, распущенные седые волосы метались у старухи по плечам, она бросалась от одного всадника к другому, цеплялась за стремена.
К Айзаде тем временем скорым шагом подошли две женщины, и на их напряженных лицах прочла она свой приговор. Пятясь от страшных вестниц, Айзада только спрашивала заплетающимся языком:
— Что?.. Что?..
Одна из женщин взяла ее за руку.
— Улетел от тебя твой сокол, бедная моя…
Больше она ничего не слыхала. Окаменела. И только губы едва шевелились, повторяя: «Нет. Не говори так. Не шути надо мной. Нельзя так… шутить»… Лица женщин были мокры от слез. Она увидела эти слезы, вздрогнула, рванулась всем телом, будто убежать хотела от злой вести… и упала без памяти.
Собрался народ. Кажется, горы содрогались от рыданий. Бекназар и джигиты теперь уже не причитали; в суровом молчании опускались они один за другим на колени прямо наземь. Только Эшим все рыдал, вскрикивая глухо:
— Опора моя! Нет больше опоры мое-ей…
Бекназар застыл, как изваяние, стоя на коленях и опираясь о землю согнутой вдвое плетью. Тенирберди стоял, бессильно привалившись спиной к юрте. Покрасневшими пустыми глазами глядел он в сторону кыблы[11]. Слез у него не было: лицо мертво побледнело, жалко торчала борода, а руки тряслись.
— Родной, желанный мой…
Женщины ввели в юрту Айзаду. Набросили ей на голову черное покрывало, усадили рядом со свекровью спиной к людям. Старуха сидела простоволосая, седые длинные пряди рассыпались у нее по спине и по плечам.
Молодая все еще не могла прийти в себя.
Одна из старух — согбенная, горестно шамкающая беззубым ртом — брызнула водой из деревянной пиалы Айзаде в лицо.
— Сирота бессчастная…
Айзада очнулась. И снова горе обожгло ее огнем.
— А-а-а… куда же я теперь? Как же я теперь? — крикнула она и, вырвав руки у державших ее женщин, со стоном расцарапала себе ногтями щеки до крови.
Когда немного утих первый взрыв горя, Бекназар поднял голову.
— Крепись, отец! — сказал он, обращаясь к Тенирберди. — Так, видно, было суждено…
Его поддержал нестройный гул многих голосов:
— Да, да… так суждено… От судьбы не уйдет никто… Не поддавайся горю, Тенирберди-аке, покрепче затяни свой пояс, получше держи себя в руках.
11
Кыбла — сторона Мекки; в эту сторону поворачиваются мусульмане лицом во время молитвы. Для Средней Азии это юго-запад.