Абиль как будто растерял все свое хваленое красноречие. Молчал. И вспоминал виру за смерть Домбу.
— А еще я тебе вот что скажу, Абиль-бий, — продолжал Шер-датха. — Чуть что, ну, можно сказать, по пустому делу, орда насылает на нас своих аскеров, а они наших джигитов на кол сажают, они вспарывают животы беременным женщинам и губят неродившихся младенцев. Что это?.. — голова у старика тряслась от гнева, голос звенел. — Что это, спрашиваю я? Так ли должен обращаться хан со своим народом? — Шер-датха задохнулся И повторил: — На кол сажает! Научился…
При этих словах, произнесенных горько и гневно, по лицам сидевших в юрте замелькали улыбки. Ходячая сплетня давно уже связала с именем Кудаяр-хана прозвище "бача"[60]. И потому брошенное Шер-датхой под конец выражение прозвучало издевательской насмешкой. Абдурахман-абтабачи не знал, что теперь предпринять. Ясно, что у этих людей, даже у ко всему привычного Абиль-бия, не осталось и капли уважения к Кудаяр-хану. Он, Абдурахман, можно сказать, одно из первых лиц при дворе, приближенный Кудаяр-хана, и при нем ничуть не стесняются говорить такое! Это открытая, непримиримая вражда. А кто в ней повинен? Конечно же, сам Кудаяр…
И снова говорил Шер-датха:
— Нынче прибыл сюда Науман-пансат. Я бы слова не сказал против, если бы он боролся вчера с теми, кто держал оружие в руках. Но он обращал в золу селения, жители которых ни в чем перед ханом не провинились. Что же это? Зачем он здесь?
Абдурахман-абтабачи обернулся к двери и хлопнул в ладоши. Из его джигитов поблизости никого не оказалось; На пороге показался кто-то из людей Абиль-бия. Абдурахман попросил:
— Там есть наши джигиты, передай, братец, чтобы позвали сюда Науман-пансата…
Лицо у него при этом было хмурым, губы он крепко сжал, едва только выговорил свою просьбу. Бии забеспокоились. Волновался и Абиль — не вышло бы открытой ссоры. А Шер-датха сидел как ни в чем не бывало и только обронил пренебрежительно:
— Напугал!
Вошел Науман-пансат, поздоровался, но никто ему не ответил. Он поглядел на Абдурахмана вопросительно, потом наклонил голову:
— Я слушаю…
Никакой зависимости не было у него в голосе. И понятно: после победы под Ханабадом Кудаяр-хан особо приблизил его к себе.
— Дай сюда твой пистолет! — приказал Абдурахман, и Науман, хоть и удивившись и не понимая, зачем это понадобилось, выполнил приказание нынешнего военачальника — вынул из-за пояса однозарядный русский пистолет и бросил его.
Абдурахман подхватил пистолет, отдал новое приказание:
— Сними меч!
Науман-пансат заколебался. Взявшись за рукоять меча, стоял в недоумении.
— Ну! — прикрикнул Абдурахман, сжав в руке пистолет.
— Что случилось, абтабачи? — Науман отстегнул от пояса меч. — Я не пойму…
— Этим мечом ты вспарывал животы беременным женщинам? — Абдурахман, сверкая глазами, наполовину вытащил меч из ножен.
Науман ответил:
— Так что? Ведь был строгий приказ повелителя…
Абдурахман оборвал его:
— Не давал тебе повелитель такой приказ! Не давал! Ты, скотина, захотел испытать остроту твоего меча. Ну так вот… — одним резким движением бросил он к ногам биев сверкающий голубоватым отблеском булат. — Пускай они теперь попробуют остроту этого меча на твоей голове!
Науман-пансат побледнел.
— Одумайся, Абдурахман! Я такой же человек, как и ты! Я честно служил повелителю. И ты ответишь за мою смерть перед ханом!
Но Абдурахман как будто не слыхал его слов:
— Вот один из тех, кто сеет раздоры между ханом и его подданными. Берите его. Воля ваша, поступайте с ним, как знаете.
Бии опешили. Растерялся даже Шер-датха. Абиль-бий втихомолку улыбался, любуясь изворотливостью Абдурахмана, готового на всякую уловку, чтобы восстановить уважение к орде. "Ну и волчонок!" — дивился про себя довольный Абиль.
Могучего сложения джигиты поволокли Наумана за дверь. Науман обернулся к Абдурахману, усмехнулся, крикнул:
— Ты думаешь, один я умру? Погоди, придет и твой черед и на твоей подлой голове попробует кто-нибудь остроту меча, Абдурахман! Погоди!
Абдурахман покривился:
— У, проклятый…
Так принес Абдурахман в жертву Науман-пансата, заплатив его жизнью за грехи всей орды, оправдав орду таким образом перед народом. Доказал и свою преданность родичам, готовность защитить их и быть им опорой.