— Тебе, кажется, что-то пришло на ум, молодец? — спросил Шер-датха. — Из какого ты роду-племени? Чей сын?
Джигит откликнулся охотно:
— Я из рода бостон. Сын муллы Асана.
— А-а, ты сын учителя, муллы Асана… Как твое имя?
— Исхак.
— Хорошо. Будь здоров, сынок!
Надо же! Поистине рок неисповедим. Потомок Алим-хана — жалкий юродивый, а пустомеля Асан породил вон какого молодца!
Мулла Асан происходил из ичкиликского рода бостон. В 1844 году родился у Асана единственный сын. Отец не помнил себя от радости. Мальчика назвали Исхаком. Отец сам учил его грамоте, он хотел, чтобы сын стал настоящим ученым, и впоследствии отправил его в Коканд, в медресе Тункатар. Но Исхаку было совсем не по нраву сидеть с утра до вечера, согнув спину, на занятиях в мрачных, холодных, узких кельях медресе. В 1867 году он бросил медресе и сбежал в горы, в селение Охна, где жили его сородичи. Он любил рассказы о воинских подвигах народных богатырей, которые умели спорить с ветром, скача на только что укрощенном полудиком коне, умели и защищать свой народ, его свободу. Исхак ринулся в бурный поток жизни, где не было места ученым спорам о боге и черте, о рае и геенне огненной. И этот новый мир пришелся ему по сердцу.
Сложное то было время. Время алчного стремления к недостижимому и пренебрежения тем, что в руках. Время подкупов и откровенной лести как надежнейшего средства обратить на себя милость власть имущих; правители и их окружение занимались плетением хитрых сетей против врагов истинных и воображаемых. На языке был мед, а в сердце яд. Из-за постоянных кровавых междоусобиц разорялся народ. Исхак различал — кто ворует и кого обворовывают; он видел пропасть между правителями и подданными. Понимал надежды и чаяния народа. В селении его считали ученым, грамотным, уважали. Но он покинул кыштак и ушел искать иного счастья.
Длинная дорога привела его в Ташкент. Здесь-то он и свел знакомство с Абдымомун-беком…
Назавтра, оставшись с Шер-датхой наедине, Абды-момун сказал:
— Джигит, на которого вы вчера обратили внимание, говорит, что он мог бы объявить себя сыном хана…
— Ну да! — вскинулся датха.
Абдымомун подтвердил:
— Да, да! Именно так он говорит, негодник! Я, мол, стану знаменем. А что, и в самом деле!
Шер-датха поглядел испытующе:
— Так, значит? А ведь у него есть огонь в сердце! — датха хотел было рассмеяться, но так и не рассмеялся, а прибавил: — Тут есть о чем поразмышлять, а?
— Была не была, датха!
— Ну, а если явится тот юродивый из Самарканда? Как мы будем выглядеть тогда?
Абдымомун-бек махнул рукой:
— Эх, датха, ежели три таких человека скинутся умом, что-нибудь да выйдет путное! Если наш молодец народу понравится, кто поверит самаркандскому диване, хоть лей он реки слез!
Исхак присоединился к Шер-датхе и его спутникам, назвался Болот-ханом и через неделю прибыл в Чаткал.
Великий везир Калназар-парваначи[61] был осведомлен о положении дел у немирных горцев. Когда прибыл Шер-датха в сопровождении сорока представителей, везир сообщил Кудаяру об их желании говорить с ханом.
Кудаяр-хан встал.
— А где Абдурахман?
— Он остался заложником у горцев.
— Что-о?
— Бунтовщики поставили некоторые условия, они хотят, чтобы примирение обошлось без кровопролития. Почтенный абтабачи на эти условия согласился, повелитель, и до той поры, пока представители немирных родов не договорятся с вами, он свою жизнь отдал им в залог.
Кудаяр-хан коротко рассмеялся, будто услыхал шутку. Ступил шаг вперед.
— Условия? — спросил он. — На какие условия он согласился?
Калназар-парваначи хотел объяснить подробно. Хан так и вскинулся:
— Мы слышать не желаем ни о каких условиях! Никаких условий мы не примем! Понял, парваначи?
Калназар прикусил язык и стоял, ждал, пока уляжется ханский гнев. А Кудаяр неистовствовал:
— Это мы будем ставить условия распоясавшимся наглецам, вышедшим из повиновения. Мы повелеваем! В наших руках власть! И если эти ничтожные найманы и кутлук-сеиты не уймутся, если они не свяжут бродягу Болота и не доставят к нам, тогда увидишь, парваначи…
Калназар согласно кивал головой, спрятав глаза.
— Если ничтожные найманы и кутлук-сеиты не уймутся, если не доставят сюда бродягу Болота с веревкой на шее, — повторил Кудаяр. — Если они… я их уничтожу всех до одного! Слышишь, парваначи! Мы с ними разделаемся почище, чем разделались с кипчаками!