Эх, создатель! Ты подарил мне жизнь, цветущую, как весна. Дал мне на утешение ребенка. Наградил почетом и уважением среди людей. И что же? Все это было лишь залогом, мой творец… Того же самого Сарыбая ты лишил опоры, ты вынудил его ходить по неровной земле с протянутыми вперед руками — походкой слепца. Человек вынужден принять свою долю, но как понять ее? На этот вопрос не мог ответить ни сам Сарыбай, ни его комуз.
Три юрты сородичей решили откочевать в долину, в Саз-Сай. Что поделать, иначе им нельзя! Скота почти ни у кого не осталось. Сарыбай что на это скажет? Не может же он удерживать их: "Останьтесь, голодайте, холодайте, только не бросайте меня!" Он должен сказать: "Правильно, родные мои, я от всей души желаю вам найти счастье там, куда вы стремитесь. Желаю вам сытой жизни, достатка, и да приумножится ваш род!" Так он и благословил их на прощанье, и они откочевали. Женщины и дети плакали.
Опустело старое пепелище, на нем остались только две юрты — Сарыбая и Мадыла, убогие и бедные две юрты.
И потянулись день за днем, как цепочка журавлей. Как-то раз Мадыл чуть не бегом прибежал из долины.
Аке, ты послушай, какие новости. Говорят, Кудаяр-хан казнил сорок человек послов. Снова подымаются кутлук-сеиты и найманы. Снова созывают всех ичкиликов, всех горцев. Я сам видел, что Бекназар собирает войско, аке! Дай бог, чтобы удачен был поход, чтобы разорили и спалили это змеиное гнездо — орду. Эх, были бы родичи здесь, я сам пошел бы в войско. Я отомстил бы, я отыскал бы твою бедную дочку, если она жива.
Сарыбай выслушал, подумал, покачал головой.
— Не дури. Воевать — это тебе не боорсоки[62] жевать. Война — это кровавые сражения, смертельная погоня за врагом. Что поделаешь, дочка пропала. Отправишься ты на поиски — и ты пропадешь, а мне тогда куда податься? Какая моя будет доля?
— Да ладно, ты и поговорить не дашь! У меня одно желание, одна надежда — отомстить!
— Лучше скажи, как работа твоя?
— Вырезал полторы дюжины малых да девять больших чашек.
Сарыбай повернул к Мадылу лицо.
— И что ты с ними делать думаешь?
— Да продать, обменять на еду…
— Ну вот, — Сарыбай улыбнулся невесело, — разве только так можно зарабатывать пропитание? Чем кое-как наделать тридцать, сделай три, но такие, чтобы каждый любовался их красотой. Хорошо сделаешь — ценная вещь, плохо сделаешь — дрянь, смотреть не на что.
— Я вроде бы неплохо сделал, — устало вздохнул Мадыл.
— Кипятил ли ты их в воде так, чтобы она белым ключом кипела? Кулан-аке говаривал, что чем дольше кипятишь, тем крепче чашка, не расколется никогда, не посрамит умельца.
— Это верно…
Время от времени Мадыл набивает два курджуна окрашенной суриком посудой, взваливает курджуны на вола и отправляется по людям. Разбирают у него посуду по одной, по две чашки — кому сколько потребно. Мадыл цену не объявляет. Берет, сколько дадут, тем и доволен. Таков стародавний обычай.
…Накормив вола, стоял Мадыл у дверей юрты — провожал жену к ее родственникам. Залаяла собака. С большой дороги свернул к их юрте всадник. Мадыл забеспокоился отчего-то, заторопил жену. Помог ей взобраться на вола.
— Ты, жена, скорей приезжай, — наставлял он ее негромко. — Сама знаешь, одному из нас надо быть дома. А мои достатки, как тебе известно, не дома лежат, а на дороге…
— Боишься, кто-нибудь найдет да подберет твои достатки? — отвечала жена сердито. — Вернусь через день-два. Больше года больную мать не видала… Чу! — тронула она вола.
Уехала. И почти тотчас подоспел к юрте тот самый всадник. Из джигитов Абиль-бия. Поздоровался и сказал Мадылу, что бий ждет его к себе.
— Вот досада! — отвечал на это Мадыл. — Жена уехала к родне, дома никого, как я брата оставлю?
— Вот уж не знаю. Иди живей — к вечеру воротишься.
Из юрты подал голос услыхавший их разговор Сарыбай:
— Ладно! Бог меня к себе не возьмет, а бий прислал за тобой нарочного, стало быть, дело у него серьезное. Иди!
Мадыл натолкал в холщовый домотканый курджун новой посуды, перекинул его на джигитова коня впереди всадника.
Абиль-бий был в юрте. Мадыл переступил порог, поздоровался, пристроил у двери свой курджун, потом с поклоном протянул руку.