Как-то давно они с Мадылом, заседлав добрых скакунов, поскакали на базар в Андижан. При деньгах были тогда, и немалых. На базаре часто попадался им на глаза нищий-календер[64], бродивший из стороны в сторону, напевая унылую песню. Сарыбай кинул нищему серебряную монету. Тот не обрадовался и не удивился щедрому подаянию, даже не глянул на монету, а в благодарность наклонил голову с таким достоинством, словно был это не нищий в лохмотьях, а богач в нарядной одежде. Поблагодарил и побрел себе дальше с той же своей заунывной песней. Тогда Сарыбай был и беззаботен, и бездумен, и календер с его гордой осанкой показался ему просто забавен. Теперь он думал о нем по-другому — о нем и о его песне; он сам понял и узнал жизнь не только с хорошей, но и с плохой стороны.
Играл Сарыбай, всю свою душу изливая, и в мелодии звучали и горечь, и грусть, и бессилие человека, выпустившего из рук поводья своей судьбы. Пел комуз, и песня его смягчала душевную боль, как смягчают ее обильные слезы.
"О полоумный, да поразит тебя кара божья, что за глупость ты сотворил! Неужели ты, скорбный разумом, полагал, что кочевники безропотно стерпят казнь сорока человек?" — так или примерно так рассуждали горцы о неслыханном поступке Кудаяр-хана. Народ волновался, как озеро в бурю. Убийство сорока послов, прибывших в орду для мирных переговоров, вызвало недовольство и у равнинных ичкиликов. Все теперь считали, что нет иного выхода, кроме открытой войны.
Аксакалы в аиле Бекназара говорили ему прямо:
— Что же это, Бекназар? Нам, можно сказать, положили одну руку на плаху да отсекли, а мы будем стоять, спрятав другую руку за пазуху?
Даже Абиль-бий не пытался никого утихомиривать. Понимал и он, что народ поднялся весь, что каждое слово летит, как на крыльях ветра, и будоражит людей.
— Собирайтесь в поход! — сказал Бекназар, и это было принято как приказ. Немного времени прошло, а Бекназар с тысячей воинов уже двинулся в сторону Сефит-Булана.
"Необходимо единение. Необходимо, чтобы за всех думала одна голова, чтобы путь всем указывала одна рука. Под чье знамя встанем?" — раздумывал Бекназар, сидя на чубаром скакуне.
В Сефит-Булане, у мазара[65], над которым развевалось зеленое знамя пророка, обычно останавливались беки поклониться святой могиле, принести в жертву белого верблюда. А Исхак, спустившись через перевал из Чаткала, останавливался у могилы Эр-Эшима в Ала-Буке.
Достигнув Тупрак-Беля, Бекназар натянул поводья коня. Две дороги перед ним: одна ведет налево, в Сефит-Булан, другая — направо, в Ала-Буку. "Нет, не увидим мы знамени пророка над святой могилой, — решил после недолгого раздумья Бекназар, поворачивая коня вправо. — Мы поклонимся праху Эр-Эшима. Эр-Эшим погиб за народ!.." Войско двинулось вслед за предводителем.
На могиле Эр-Эшима Исхак повелел соорудить мавзолей из красного кирпича. Поклоняться этой могиле вскоре вошло в обычай у тех, кто решил посвятить свою жизнь борьбе за народное дело. Да и простой путник не минует мавзолей, обязательно свернет к нему…
Бекназар подъехал к мавзолею.
У могилы в это время молился, беззвучно шевеля губами, какой-то старик. Помолился и Бекназар. Потом он обошел мавзолей кругом, долго разглядывал сложенную затейливым узором ограду.
Старик был дряхл. Легким белым пухом курчавилась коротко подстриженная бородка. На голове у старика — шапка с высоким верхом, с узенькой оторочкой из мерлушки. Одет он в раскрытую на груди чистую миткалевую рубаху, поверх нее — полушелковый полосатый халат.