Та же орда. Со стороны посмотреть — все мирно и спокойно. Мудрым — послушание, старикам — почет. Благочестие, скромность. Но за всем этим кроются злые страсти, в любезной улыбке обнажаются зубы, готовые при первом удобном случае укусить.
Мусулманкул-минбаши затеял игру в ордо, старинную киргизскую игру. Беки и простые воины поделены на две дружины, отсчитано пятнадцать горстей альчиков[36]. Игра идет вовсю. Во главе одной дружины молодой хан, во главе другой — сын Мусулманкула Абдурахман-мирза[37]. Оба своевольные, избалованные. Каждому игроку полагается по правилам игры сделать три удара, но и молодой хан, и мирза бьют, сколько захотят, бьют, пока не вышибут альчик с кона. К этому все привыкли, спускают молодым баловням орды их нарушения с улыбкой. Только одному человеку это, видно, крепко не нравится. Он стоит в стороне, кочевник с загрубевшим от горного ветра лицом, с поседевшей уже бородой, огромный и сильный человек, и смотрит на игру неодобрительно. Какая же это игра, ежели участники ее неравноправны!
Альчиков на кону оставалось немного. Молодой хан, приноравливаясь для удара, покручивая в руке биту, пошел к черте. По правилам бить полагалось так: ступить левой ногой на черту, правую ногу установить так, чтобы носком ее коснуться левой, согнуть колени, левую руку отвести за спину. Хан снова поступил не по правилам, решительно перешагнув черту.
— Бей! — подбадривали его льстецы.
Но тут громадина кочевник не выдержал. Ступая неуклюже, но быстро, подошел он к молодому человеку.
— Погоди-ка, парень…
Сильной рукой ухватил он хана за левую ногу. Потянул назад, к черте.
— Вот… Вот как надо стоять… В игре все равны, а кто этого не признает, пускай не играет.
Молодой хан покраснел, закусил губу. Все замолчали и, вытянув шеи, уставились на великана в огромной шапке. А тот как ни в чем не бывало пошел на свое место.
— Это твой дядя, сын мой, — сощурившись, сказал хану Мусулманкул. — Такие, как он, привыкли говорить правду прямо в глаза кому угодно, хоть хану, хоть аталыку.
Хан промолчал. Он был обижен: до сих пор никто его ни в чем не упрекал, разве что сам Мусулманкул. Ударить по альчику как следует не смог, растерялся. Кругом зашептались. Задор в игре погас.
На другой день Мусулманкул пригласил кочевника к себе, усадил, поблагодарил его.
— Алмамбет-аке, вы вчера снова поддержали меня. Это иной раз необходимо.
Алмамбет не понял:
— Когда это?
— А во время игры! Дело, конечно, не в мальчишке. Есть у нас такие, кто, прикрываясь его ханским титулом, норовят вступить со мной в спор за власть. Поступок ваш был как нельзя более кстати. Вы не только ему одному, вы всем им дали подножку! — Мусулманкул не скрывал своей радости.
— Откуда мне было все это знать! — отмахнулся Алмамбет широкой, как лопата, ладонью. — Я видел, что мальчишка бьет неправильно, нарушает, значит…
— Как бы оно ни было, Алмамбет-аке, урок они получили. Сразу носы повесили! В альчики мальчишка, может, плохо играл бы, так не беда, а в делах государственных мы ему своевольничать не позволим… Он не слишком умен. Будь он поумней, я с ним иной раз и посоветовался бы о делах государственной важности… К тому же с недавних пор из его рукавов то и дело высовываются чьи-то чужие руки.
Алмамбет на все слова Мусулманкула только головой кивал, — он далек был от дел орды, не разбирался в государственных хитростях, да и не хотел разбираться. Мусулманкул же говорил медленно, раздумчиво, но на лице у него застыло мстительное выражение.
Потомки Алтынбешика издавна роднились с горцами-кочевниками через сватовство, но беки внутренних кипчаков шли дальше: не только через сватовство роднились, а и обменивались детьми, — ради единения, ради большей прочности межродовых уз. В свое время и Мусулманкула отвезли прямо в колыбели, водрузив ее на спину коня, к матери Алмамбета на воспитание. Мусулманкул и Алмамбет были молочные братья, к кипчакам Мусулманкул вернулся уже после своего совершеннолетня. Но кочевники продолжали считать его своим, а он, по долгу почитания материнского молока, уважал и помнил свою кочевую приемную родню. Приехавшего в Коканд Алмамбета встретил радушно, не кичился перед ним своим положением, усаживал чуть ли не во главе всей кокандской знати, называл братом. Как мог простодушный житель гор не радоваться этому? Он и радовался, и гордился. Особенно приятно было ему видеть и понимать, что его молочный брат знает свой народ и его обычаи, что он сам блюдет эти обычаи, что он ласков и обходителен, умен и прозорлив, — настоящая, как ему думалось, опора и защита народная.