…Неспокойное лето 1853 года.
Буйно поднялись травы в то лето — в рост коня. Народ спешил откочевать на горные пастбища, когда дошли из Коканда слухи о новой смуте. Жадно, настороженно ловили люди эти слухи. Аилы снимались с мест, двигались кочевки все выше, все ближе к снежным вершинам гор.
Алмамбет тоже откочевал на летовку. До слухов ему и дела будто не было; как-то раз, когда он, вдоволь напившись кумыса и велев поднять с одной стороны кошмы на юрте, чтобы продувало ветерком, спал в холодке, явился к нему незнакомец. Поднял Алмамбета, увел в сторонку и принялся что-то шептать ему на ухо.
— Куда? — спросил Алмамбет.
Незнакомец глазами показал в сторону гор.
— Когда он прибыл? Один?
Незнакомец замялся было, потом ответил:
— Не один…
Никому не сказав ни слова, Алмамбет уехал один на Ойнок-Таш.
Спешиваться он там не стал; держа в руке сложенную вдвое плеть, оглядывал окрестность. Вровень со спиной коня торчал жесткий купырь, цвел белый горец, терпко пахла ярко-малиновая смолка. Пчелы гудели над разнотравьем, быстрыми темными точечками мелькали с цветка на цветок в поисках меда. На вершине полузасохшей арчи [39] размеренно и тоскливо куковала кукушка. Ниже по склону кудрявились заросли орешника. Серебрились по саям ручьи, горы были подернуты дымкой, а небо над ними раскинулось синим шелком. Ни души. Безмерна, бесконечна простая тишина природы…
Но вот вздернул голову, навострил уши усталый конь: из ближайшего распадка послышался шорох, потом приглушенный говор. Закачались верхушки купыря. Алмамбет потянул за повод, повернул копя в ту сторону. Из зарослей вынырнули два рослых джигита. У обоих в руках по ружью, оба опоясаны мечами. Поздоровались по кочевому обычаю:
— Цел ли, благополучен ли ваш скот?
Алмамбет молча кивнул.
— Сюда пожалуйте… — один из джигитов показал куда.
Подъехали ко входу в пещеру. Человек двадцать вооруженных джигитов поднялись приветствовать Алмамбета.
Алмамбет спешился. Решительно подошел к темному отверстию входа. Кто-то из-за его спины сказал:
— Бек, он прибыл…
Алмамбет вошел, поздоровался. В глубине пещеры сидел на прикрытой подстилкой охапке травы какой-то человек в мерлушковой шапке, в старом чапане. Сидел он, скрестив ноги, угрюмо опустив голову, и похож был, как показалось Алмамбету, на странствующего торговца. Нехотя и негромко поздоровался он в ответ; Алмамбет по голосу не признал его, а разглядеть в темноте как следует не мог.
— Мусулманкула нету? — спросил Алмамбет.
Никто ему не ответил, но все повернулись к сидящему, а тот, не поднимая головы, не глядя, сказал:
— Не узнаешь?
Алмамбет вздрогнул:
— Ты?!
Пожав Мусулманкулу руку, сел Алмамбет наземь, и в пещере сразу стало светло: стоя, горец своими широченными плечами загораживал вход, не пропуская в пещеру дневной свет. Теперь Алмамбет ясно видел лицо Мусулманкула, осунувшееся и горестное, с горящими, беспокойными глазами.
Не зная, с чего начать разговор, сидели они оба как в воду опущенные.
— Вот мы и прибыли в ваш аил, Алмамбет-аке! — сказал наконец Мусулманкул и с трудом выдавил на лице улыбку.
Алмамбет откликнулся:
— Ничего, братец, что ж… вот и ладно, что приехал… Земля тебе знакомая, люди тоже.
Мусулманкулу в словах его послышалась насмешка, она больно кольнула сердце. Он-то надеялся, что молочный брат посочувствует, приободрит: "Ничего, мол, поглядим еще! Куда только не ступало копыто киргизского коня, где только не сверкали киргизские мечи! Не угнаться за нами сартам в их черных халатах!" Мусулманкул обиженно замолк, а Алмамбету и без того слова не шли на язык. Неуклюже поднялся он со своего места.
— Ладно… пойду я…
Глаза у Мусулманкула чуть на лоб не выскочили. Во времена своего могущества он при такой оказии тотчас велел бы кликнуть палача, но теперь не тут-то было! Теперь он только и мог, что буркнуть, закусив с досады губу:
— Сам себе бий сам собой и распоряжается!
Сморщился, прилег наземь и пустил вслед выходящему из пещеры Алмамбету грубое ругательство, но тот и не слыхал.
Алмамбет вернулся домой. Долго сидел, ссутулив широкую спину. Думал. Что делать, он не знал. В конце концов велел позвать своего весьма сообразительного родственника Абиля.
Назавтра с утра явился Абиль вместе с Бекназаром — еще совсем юнцом. Абилю уже близилось к сорока; он утратил молодую подвижность и стройность, раздался вширь, отпустил бороду и усы. В юрту вошел степенно, не спеша уселся, расспросил хозяина о здоровье, о том о сем и только после этого обратился к Алмамбету со словами: