И наконец, следует помнить о том, что иметь хозяина дело невыносимое, а для человека, страдающего манией величия, — невыносимое вдвойне.
Присутствовала в их отношениях одна особенность, сбивавшая Пата с толку. И особенность эта проистекала из обыкновения мистера Уайта говорить правду. Присутствовала и другая, сбивавшая с толку мистера Уайта и проистекавшая из его обыкновения верить всему, что он слышит. Последнее, строго говоря, и вовсе отгораживало его от действительности двойным забором, поскольку ничему из сказанного им слушатели его инстинктивно не верили — и это запутывало их, ибо говорил-то он правду, — а сам мистер Уайт инстинктивно верил всему, что говорили они, — и это запутывало его, ибо правда ни в едином их слове и не ночевала. В конечном счете, ему приходилось с трудом продвигаться по фантомному миру, который сам же он и сотворил: своего рода Летучим Голландцем интеллекта, одиноко плывущим по морям чуждого разума.
Герати, бывший никем иным, как продуктом Кашелмора, мгновенно отреагировал на принятое им знаменательное решение отомстить своему мучителю, поведя себя так, точно он любит мистера Уайта больше жизни. Он стал то и дело уверять мистера Уайта, что тот — самый добрый джинтельмен, какого он когда-либо встречал.
Мистер Уайт, не имевший персональных причин сомневаться в этом, говорил миссис О’Каллахан, что величайшее достоинство ирландцев — это их способность испытывать благодарность: она, да еще гостеприимство. И простота, добавлял он.
Миссис О’Каллахан слушала его с превеликим недоумением.
Первая попытка Пата восстановить справедливость, оказалась безрезультатной. Он написал несколько новых писем, подписанных «ИРА»[28] и украшенных нарисованным красными чернилами окровавленным кинжалом. Его невпечатлительный адресат, бывало и сам рассылавший такие письма, когда он учился в приготовительной школе, с дурацким удовольствием наклеивал их на страницы альбома для газетных вырезок. Тогда Пат попытался отравить Домовуху, предложив ей несколько вымоченных в стрихнине заплесневелых костей; однако, поскольку она редко ела что-либо помимо остатков обеда мистера Уайта, и эта попытка успехом не увенчалась. Тогда Пат написал самой ИРА и отцу Бирну — первой, что его угнетатель — русский шпион, а второму, что он мормон. ИРА была слишком занята контрабандой необходимого для покушений оружия и забивать себе голову эксцентричной писаниной Пата не стала, а отца Бирна решительно не заботило в то время, кто таков мистер Уайт, — да хоть манихей, лишь бы не злоумышлял против законных интересов матери всех церквей.
В конечном счете, у Пата не осталось ничего, кроме традиционного национального решения. Пат Герати надумал спрятаться за зеленой изгородью и — во имя чести Ирландии — застрелить мистера Уайта совершенно до смерти.
Глава XIV
В ночь убийства нашего героя он предавался одной из его нелепых забав. Возможно, он хотел дать своей голове отдых от проблем Ковчега, однако и в любом случае был убежденным сторонником всяких забав, и не видел необходимости искать для них какие-либо оправдания. К примеру, в дни «Мотыльков» де Хэвиленда он выучился водить самолет, но перестал летать, едва получив диплом летчика; он обучал охотничьему делу всех хищных птиц, какие водятся в Европе, и даже держал в течение двух недель кречета, однако, едва обучив, выпускал каждую на свободу; он научился правильно описывать и изображать все геральдические фигуры, а потом забыл эту науку; написал книгу об адмирале Бинге[29], которую никто не пожелал опубликовать, потому что в ней слишком часто встречалась фраза «я спрашиваю» и рассказывалось о разнообразных приказах Адмиралтейства, которых никто кроме бедного Бинга не понимал; был арестован, по ошибке, впрочем, за попытку покушения на Муссолини, а затем освобожден; в течение двух лет писал маслом удивительные портреты, к которым прилеплял мастикой стеклянные глаза, а потом все их уничтожил; совершая паломничество, был по ошибке принят архиепископом за Св. Патрика — и лишь для того, чтобы податься в вольнодумцы; взялся переводить бестиарий двенадцатого столетия и одолел три страницы, но устал; принял в охотничьем клубе должность смотрителя своры гончих, которые, как потом выяснилось, клубу не принадлежали; пытался выучить ирландский язык и мог даже сейчас поддержать сложную беседу фразами наподобие Konus Thaw Thu? Thaw May GoMoy, Gorrer Mealy Moy Agot; а однажды добился, чтобы ему удалили аппендикс, поскольку опасался пасть в будущем жертвой аппендицита. Вот, правда, татуировками так и не обзавелся.
29
Джон Бинг (1704–1757) — командуя английским флотом в сражении при Минорке, отказался преследовать обратившийся в бегство более сильный французский флот, дабы сохранить свой, был обвинен военным судом в том, что он «не сделал всего, что от него зависело» и расстрелян на палубе корабля.