Естественно для нас любить наших братьев: мы с ними одной и той же природы, крещены одним и тем же Крещением, исповедуем одну и ту же веру, вместе причащаемся Страшных Христовых Тайн, одними и теми же райскими блаженствами надеемся насладиться. Счастлив тот человек, который удостоился в сердце своём стяжать любовь к Богу и любовь к своим братьям. Он имеет вся благая и согрешать не может. А тот, у кого нет Бога в сердце, одержим всяким злом и всякий грех совершает. Братья мои, тысячи добрых дел мы можем делать: поститься, молиться, творить милостыню и даже кровь свою пролить за Христа, но, если будем ненавидеть наших братьев и враждовать с ними, всё совершённое нами добро будет от диавола, и мы попадём в ад.
Неужели, скажете вы, имея небольшую вражду к нашим братьям, мы всё равно попадём в ад, хотя делаем столько добрых дел? Да, братья мои, туда мы попадём, ибо вражда эта не что иное, как диавольская отрава. И подобно тому, как малое количество закваски заквашивает сто мер муки, так и вражда — всё то доброе, что мы делаем, обращает в яд диавольский.
Христиане, имеете ли любовь между собой? Если хотите спастись, ничего другого не ищите в этом мире, кроме любви.
Есть ли здесь среди вас тот, кто имеет любовь к своим братьям? Пусть он поднимется и скажет мне об этом. Я благословлю его и велю всем христианам простить его, и он получит такое прощение, которое не смог бы купить и за тысячу мешков с деньгами.
— Я люблю Бога и моих братьев, учитель.
— Хорошо, дитя моё, вот тебе моё благословение. Как твоё имя?
— Костас.
— Каким ремеслом ты занимаешься?
— Я пасу овец.
— Ты взвешиваешь сыр, который продаёшь?
— Взвешиваю.
— Ты, дитя моё, научился взвешивать сыр, а я научился взвешивать любовь. Стыдятся ли весы своего хозяина?
— Нет.
— Как мне понять, дитя моё, любишь ли ты своих братьев? Я взвешу твою любовь и, если она правильная, благословлю тебя и попрошу всех христиан простить тебя. Отныне, куда бы я ни пошёл проповедовать, я везде буду говорить, что люблю господина Костаса больше жизни. Ты слышишь, что я сказал, но не веришь мне; хочешь испытать меня, прежде чем поверить. Скажем, у меня есть хлеб, а у тебя нет. Если я дам кусок тебе, это означает, что я люблю тебя. А если я сам съем весь хлеб, оставив тебя голодным, что это будет значить? Что любовь моя к тебе ложная. Предположим, у меня два стакана вина, а у тебя ни одного. Если я дам тебе утолить жажду — значит я тебя люблю. А если не дам — любовь моя фальшива. Или, например, у меня две-три одежды, а ты замерзаешь. Если я сниму одну и отдам тебе, тогда истинна моя любовь. А если она у меня лежит в сундуке и её ест моль, а ты ходишь голый, — плоха и лицемерна. Предположим, у тебя горе: умерли мать, отец, жена или ребёнок или ты сам тяжело заболел. Если я приду тебя утешить — моя любовь настоящая. А если ты плачешь и скорбишь, а я ем, пью, танцую, пою, пирую, — разве моя любовь настоящая?
А теперь скажи:
— Любишь ли ты того нищего ребёнка?
— Люблю.
— Если бы ты действительно любил его, ты бы купил ему рубашечку (ведь он раздет), и он молился бы о твоей душе. Вот когда любовь твоя была бы настоящей, а сейчас она недостаточная. Разве не так, христиане? Как горящие головешки мы не кладём в амбар, так и с ложной любовью мы не попадём в Рай.
Теперь, чадо, если хочешь, чтобы твоя любовь засверкала как золото, одень несколько нищих детей, и я скажу всем, чтобы тебя простили. Сделаешь это?
— Сделаю.
— Православные, господин Костас понял, что его любовь к братьям до сих пор была ложной. Теперь он желает измениться, хочет помочь бедным деткам. И раз уж мы с вами его таким образом сейчас наставили и смирили, я всех вас прошу три раза сказать: «Господь да простит и помилует кир[115] Костаса».
Всеблагой и всемилостивый Бог, Который является и именуется Любовью, является и именуется Троицей. Побуждаемый Своим милосердием, Он сотворил сначала десять чинов ангельских. Как и наши души, Ангелы являются духами огненными, бесплотными. Каждый чин числом подобен песку морскому и звёздам небесным. Зачем они были сотворены? Чтобы радоваться. Кто подвиг Бога к их созданию? Его милосердие.
Надо и нам, братья, если хотим называть Бога нашего Отцом, быть милосердными, стараться сделать наших братьев счастливыми, доставить им радость, и тогда сможем обращаться к Богу как к Отцу: «Отче наш, иже еси на небесех…». А если будем жестокосердны и будем братьев своих огорчать, отравлять им существование, вносить смятение, страх и горе[116] в их сердца, тогда наш отец не Бог, а диавол, ведь именно он хочет, чтобы мы огорчали наших братьев.