В блестящий медный тазик бросили горсть соли и поставили его на край шкуры. В то же мгновение у туши вскрыли внутренности, вынули желудок со всеми потрохами и опустили в протянутые кем-то руки. Помощники помчались промывать желудок и кишки. На дне туши сгустилась кровь. Паренек размесил ее руками, зажимая в кулак и процеживая сквозь пальцы запекшиеся комки и сгустки. Сложив ладони, вычерпал и перелил в тазик. Потом стал разделывать тушу. Он ловко рассек пополам зад, проткнул ножом концы икр, подвесил обе половинки к решетке юрты, а все оставшиеся кусочки расчленил по суставам и свалил в кухонную чашу. Как только парень проделал все это, вошедшие протянули ему очищенные внутренности. Он перелил кровь из тазика в толстую кишку, зашил конец заточенной палочкой и обернул одеяльцем из сала. Печень сварилась. Хозяйка юрты переложила ее в деревянное корытце и подсунула парню, приговаривая: «Ну-ка, мой сын, нарежь согажи [57]. С ханом небось хороша согажа». Паренек тонко нарезал печень продолговатыми ломтиками, насадил на вертел и подставил к багровым, уже подернутым пеплом, уголькам на краю очага. Угли дымились и вспыхивали, а паренек все поворачивал к ним то одну, то другую сторону вертела.
— Хорошо есть мясо на свету, подвалите-ка огня, ребята! — сказал хозяин.
И туда, где чернела и дымилась чаша, а теперь зиял пустой обод очага, посыпались, весело стуча и вспыхивая на лету, сухие поленья.
В юрте стало светло, как днем на солнце.
— Прошу пригубить! Прошу отведать!..
Редкое блюдо разделено и подано. Ко мне по рукам пришла грудинка, лопатка и голень. Вместе со светом в юрте прибавилось жары, словно с далекого севера люди вмиг перекочевали на юг. Сначала съели мясо, потом выпили крепкий горячий бульон. Распарились, разморились! Посидеть бы теперь, послушать, что скажет приезжий человек, гость из Хем-Белдира. Такие дни выпадают не часто — жди их. Но ребятам пора уже расходиться: кто хватает аркан — ловить уртельских лошадей, кто снимает узду и седло — караулить байский табун.
Со мной остались хозяин с хозяйкой.
— Утром ехать надо. Коня-то, отец, у кого бы взять?
— Как председатель укажет. Переночуешь, а утром иди к председателю, мой сын.
— Очень он крутой, ваш председатель, — сказал я.
— Молодец ты — быстро понял. Сейчас-то он меньше стал пороть людей, а то в прошлом да в запрошлом годах запарывал по пять-шесть человек, злодей.
— Тише, старик, — закивала хозяйка, тряся рукой в ту сторону, где жил председатель.
Мы разговорились. Я удивился тому, как люди в разных концах быстро узнают про новое. Хозяин был на извозе в Саянах, на реке Ус. И там объявились красные партизаны. Усинской бедноте тоже помогает Ленин. Хозяин придвинулся ко мне, поднял руку.
— Он теперь живет, говорят, в самой середине русского народа. А давным-давно, говорят, жил около нас, пил с нами одну воду из Улуг-Хема. Он такой сильный, что трудно представить, умом своим обнимет всю землю, увидит всех людей. На Усу так объясняли, с кем я встречался.
Хозяйка повторила имя Ленина, прибавляя вначале звуки «и»: «Иленин». Она прошептала, устремившись к створке входной двери, трудные слова тибетской молитвы.
Я слушал их, вникая в переливчатую, воркующую речь хозяйки и размеренные, неторопливые слова хозяина и радовался тому, что имена Ленин, учитель, партизаны, большевики произносятся как родные, маленькими людьми с большим сердцем, не только в нашем Каа-Хеме, а повсюду.
— Чистую правду отец сказал. В наших местах тоже так народ говорит. А партизан я сам видел. Они меня освободили. А что они защищают бедных аратов — то чистая правда.
— Точно так, — улыбнулся хозяин, — бью небось без промаха: промажу по утке, а по озеру, сынок, не промахнусь [58].
Глава 4
Пригодился аркан
Не получив перекладных коней, я просидел в аале Сонам-Баира три дня. Наконец хозяин юрты, где я ночевал, — его звали Ензук — помог мне собрать налоги в Шанчи, в Сарголе и у Кара-Туруга. Тут удалось получить ямского коня и добраться до Ийи-Тала. Черный тарга в Ийи-Тале вручил мне вола, и я поехал со всем имуществом в Хем-Белдир.
По дороге я заночевал в небольшом аале. Сдал коноводу моего коня с волом и пошел к юрте. Быстро почерневшее небо раздалось далеко в высоту и в ширину. Там и тут из него выглядывали звезды.
Переступая порог юрты, я громко поздоровался. Сейчас можно будет наконец погреться и выпить чаю. Но что это? Не ко времени тревога: унылый вой неподалеку.
— Что это? — спросил я хозяина.
— Опять проклятые «гости». Прошлую ночь задрали у нас трех коров, двадцать овец. Отпраздновали новоселье на зимнем стойбище. Снова просятся, помилуй хайракан [59]. Тарга-то с ружьем, авось поладим.
Вскоре прибежал раскрасневшийся парень.
— Беда! Много волков… коров погнали. Отец! Что делать?
Я схватил карабин. «С ружьем… поладим… Ружье-то есть, а патроны? Всего-навсего пять штучек… и те служебные… Эх, тарга с ружьем!»
На бегу спросил:
— Где? Где?
— Тут, за этим холмиком.
Взбежав на гряду придорожных холмов, я силился что-нибудь увидеть внизу, в ложбине, но больше слышал, чем видел: метались коровы, на них наседали волки.
Один матерый вцепился в хвост задней коровы. Прыгнул волк. Прыгнула моя мушка. Сделав упреждение на скорость зверя, я нажал спусковой крючок. Выстрел громыхнул в ушах, понесся к далеким, невидимым хребтам. Патронов осталось четыре. Не жалко. Волки вросли в землю, как столбы. Ни с места. Зато коровы, подстегнутые выстрелом, заревели по-новому «До-о-о-м-м где м-м-мо-о-ой?» — и помчались к аалу с новой прытью.
Волк, в которого я стрелял, исчез: спрыгнул или упал в невидимую часть ложбины. Остальные пять-шесть по-прежнему стоят на дороге, застыв, как древние истуканы вокруг степной могилы. Патронов только четыре… Но когда еще встретишь такую близкую неподвижную мишень? Прицелился вперекидку с одного волка на другого — быстро-быстро — и выпалил подряд всю обойму.
Волки рассеялись, кинув одного. Он крутился на передних лапах, волоча простреленный зад.
— Заходи против меня. Я прикладом1 Стоит на таких порох тратить! — крикнул я молодому спутнику, будто у меня еще много патронов.
Парень забежал к волчьему заду. Зверь круто повернулся, барабаня передними лапами, как брошенный в воду щенок. Подкравшись, я ударил синеглазого прикладом в затылок. Зверь дернулся, перевернулся. Опять поднял приклад. Удар пришелся матерому по вытянутой морде — в кончик носа. Конец.
Мы возвратились с убитым волком, бросили его у юрты и пошли к скоту. Люди охали, обступив коров. У двух телок были порезаны икры, у коровы изодрано вымя. Один волк все-таки поплатился. Парень доложил: притащили. Все кинулись посмотреть синеглазого. Там уже ликовали аальские собаки. Когда нужна была помощь и защита, они прятались под вьюками, а теперь плясали, как победители. Тщедушные дворняжки, жалкие трещотки!
Хозяин юрты стукнул каблуком по черной морде волка и пробасил:
— По всем правилам… Душегуб!
Я посмотрел на ликующих собачек, у которых, как говорят, отваги хватает лишь вынюхивать погасший пепел или высохшее озеро, и увидел рядом с ними, как живого, моего старого Черликпена.
Ночью говорили о волках, о том, как пережить зимнюю стужу.
Проснулся я рано: в прорехах едва брезжил рассвет. Решил осмотреть то место, где мы давеча стреляли по волчьей стае. Первый синеглазый, вцепившийся в корову, был здесь, когда моя пуля впилась в него. Он оторвался от коровы и куда-то исчез. На земле, под инеем — кровь. Значит, зверь действительно был ранен. Я пошел по следу, взбежал на гребешок и увидел: внизу, на равнине, застыл, привалившись к валуну, второй волк. Ну и обрадовался я! Приволок второго. Сдал хозяину:
59
Хайракан — устаревшее слово, почтительное название божества, служит также почтительной кличкой медведя.