— С этого тоже возьмите себе шкуру.
Хозяин рад — за коров и за себя: нет больше двух кокаев [60], а есть шкуры — большие и добротные.
— Вот утешили, — сказал он, прижав руку к сердцу, по-детски старательно кивая головой, — а то где бы я нашел денег за пропавших коров? Этими шкурами хоть не совсем, да прикрою убыток. Спасибо, сынок. Счастливый будешь.
Перед моим отъездом старик опять заменялся:
— Доброй дороги, мой сын. Вот это… — он вынес аркан — увесистую связку блестящих колец, пахнущих только что выделанной кожей, — и подвесил в тороках у меня за спиной. — Мужчине, я думаю, для хозяйства лучше всего аркан. Хотя бы этот. Пусть он будет моим подарочком.
Спустя два дня мы были в Хем-Белдире. Я сдал в казну все, что привезли из Даа-хошуна, и пошел докладывать Тактан-Мадыру… В конце доклада поклонился:
— Прошу меня простить. На дороге между Ийи-Талом и Оттук-Ташем, когда ночевали, коровье стадо облепили волки. Я выпалил мои патроны. Как мне получить новые патроны, чанчин [61]?
Совсем неожиданно к Тактан-Мадыру вернулся дар связной речи. Он по-прежнему выплевывал слова, но уже не вразброд.
— Как получить? Так и быть, распоряжусь: сначала тебе дадут пятьдесят шаагаев, а потом патрончиков — ровно пять штук. Человеку тут обиды совсем нет: за один патрон — только десять шаагаев — небось недорого. Понял, черепаха?.. Страшновато? А виноват кто? Коли в самом деле страшно шаагая, надо принести чего-нибудь. Понимаешь? Может быть, поладим.
Я подумал: «Ну, как его усовестишь? А вытерпеть пятьдесят шаагаев не так-то легко», — и сказал:
— За моих волков я получил аркан в двенадцать кулашей [62]. Можно?
— Аркан? Ишь ты! А волков привезти нельзя? Смотри в другой раз попадется что-нибудь интересное — привози, такой обычай у всех стрелков. Ну, иди.
Я сбегал за арканом и подал Тактан-Мадыру. Тот развязал, промерил — двенадцать кулашей! — и опять смотал. Потом всунул затейливый ключ в один из ларей, поднял крышку, уложил аркан и выдал мне из того же ларя пять патронов:
— На, черепаха! В другой раз пеняй на себя…
Так закончилась моя первая служебная командировка.
Не скажу чтоб урок Тактан-Мадыра научил меня уму-разуму. По-прежнему было неясно, как сделать, чтобы в другой раз хотя бы не пенять на себя. Конечно, было бы лучше всего арканом в двенадцать кулашей связать по рукам самого Тактан-Мадыра.
Глава 5
Буква с перекладиной
Несколько суток я оставался на месте. Хорошо было прохаживаться по Хем-Белдиру, сознавать, что ты куда-то ездил, что-то сделал, а теперь можешь вовсю отдыхать от волнений, одолевающих всякого юнца в тревожной дороге.
Хем-Белдир того времени состоял из нескольких домиков. Наш давешний коричневый дом, где молодых цириков благословляли судуром, в то время был самым большим. За ним вниз по Енисею был дом посла Советской России, окруженный молодыми тополями, и еще около десяти домов — побольше и поменьше, как в Сарыг-Сепе, но раскинулись они гораздо шире, в промежутках между ними желтели пустыри с кустиками караганника.
В один из таких дней, когда я прохаживался мимо, я увидел, что в нижней части города, у деревянного дома, где сейчас одно из отделений Кызыльской больницы, собрались молодые парни. Я подошел и встал у входа.
— Эй, таныш, заходи, заходи, — кивнул, заглядывая мне в лицо, русский парень с остриженными волосами и веснушчатым носом.
Я шагнул. Парень опять кивнул, приветливо щурясь:
— Проходи, проходи.
Я вошел и увидел много молодых парней — человек пятьдесят. Одни чистили ружья, другие оправляли постели, а несколько человек что-то рисовали на листе бумаги.
В дверях появился высокий человек средних лет. Из-за стола сразу вскочил резвый парень с красной повязкой на правой руке и с шашкой на желтом ремне:
— Взвод, сми-и-ир-нэ!
Вместе с парнем вскочили и вытянулись все остальные.
— Вольно, — сказал вошедший. — Продолжайте. Тем временем ребята, которые возились с листом бумаги, кончили свое дело и, переглянувшись, прикололи его к стене. Тут же у вывешенного листа собрались все остальные. Раздался дружный смех.
Над кем? Может быть, надо мной? Нет, нет. На меня как раз не глядели. Потихоньку я подошел тоже и стал смотреть на разрисованную и исписанную бумагу. Посредине была смешная картинка: парень приставил ружье к стене, а сам заснул! Часовой! Я засмеялся.
Высокий товарищ положил руку на мое плечо.
— Читаешь стенную газету? Грамоту одолел?
— Не умею, — смутился я.
— Научим. Гляди-ка. Вот видишь? — Он провел по букве указательным пальцем. — Буква-растопырка. С перекладиной посредине. Буква «А».
В самом деле, буква на что-то похожа. Скорей всего — на жерди чума. Перекладина посредине. А поют ее: «а-а-а».
Повторяю вслух:
— Буква «А».
Мой учитель подозвал одного парня и велел ему принести книгу. Букварь. Откинул влево два листа. Нацелился на букву и обвел пальцем:
— Та самая — буква «А». Вот растопырка. Вот перекладина — «А».
Он постоял немного в раздумье, оправил на мне рубаху. Потом спросил:
— Это что?
— Это «А».
— Молодец. Приходи каждый день к нам. В это же время. Научу тебя грамоте. Пока заучи только одну вот эту букву. Как читать и как писать.
Тут учитель выдал мне на руки тоненькую тетрадь, карандаш и книгу — букварь.
Такой подарок человек получает один раз в жизни — если ему посчастливится его получить.
Только в сказках такие люди, как я, умели читать и писать. Паренек-пастушок, получив три знания, победил хана и не позволил ему рубить людям головы.
Я спрятал за пазуху подарок моего нежданного учителя, крепко прижал к сердцу:
— До свидания…
Когда я вернулся в нашу войсковую юрту, один из посыльных цириков сразу сообщил:
— Тактан-Мадыр хотел тебя куда-то послать, искал-искал — весь выдохся, вместо тебя поехал другой человек.
— Куда я мог деться?.. Совсем тут близко, пониже у берега, есть дом. Захожу. Народу много. Чаю попил, потом по книге начал учиться. А в нижние хошуны я уже ездил. Только что приехал. Не пойму, что творится, товарищ!
По-настоящему расстроиться я не успел. Раздался крик:
— Генерал Тактан зовет, беги!
Прибежал. Злость у Тактан-Мадыра еще не выкипела — бурлит и пышет вовсю. Засучил рукава. По сторонам сидят два молодых цирика.
Я поклонился.
— Изволили приказать мне прийти. Я пришел.
— Весь день… Ты!.. Где шлялся?.. Не спросив… Задурил… Черный дьявол!..
В ушах у меня зазвенело. Голос мой вдруг тоже зазвенел — еще громче:
— Ведь вам известно, ездил я или не ездил гонцом в нижние хошуны. Отъездил чуть ли не целый месяц. Теперь, думаю, у меня есть право отдохнуть. Поэтому я и ходил по городу. И не шлялся. И не дурил.
— Отдохнуть!.. Не шлялся!.. Ах ты, щенок!.. Говори… Куда ходил?.. С кем болтал?.. А вы чего расселись?.. Вяжите… Допытать-допросить!..
Цирики вцепились в меня по-кошачьи. Связали руки.
Допрос короткий:
— Ну, говори.
Не собирался я скрывать ровно ничего. Так, мол, и так: вниз по берегу живут молодые парни; встретился с ними, а потом давай учиться, как читать-писать одну букву.
— Что-что?.. Не болтай… Не дури… Какую букву? Большую с перекладиной.
«Разве показать? Скорей пустит. Поймет».
— У меня за пазухой. Пожалуйста, вытащите.
— Ну-ка тащите… Давайте… Похоже — к партизанам Кочетова бегал. У них был. У красных… у русских… Скотина!
Тут наш Тактан-Мадыр принялся вытряхивать из себя пахучие слова, которым не уместиться даже в пасти голодной гиены. Один из приближенных цириков выхватил у меня из-под рубахи и сдал Тактану мою книгу с тетрадкой и карандаш.
Клочья бумаги, обрывки переплета с разорванными картинками посыпались в огонь, на дымящийся треножник. Полетели в пламя скомканные листы тетради, кусочки карандаша.