— Так отож, — «не по-пански» заметила бабушка и прикончила окурок в черепахе. — Я знала, что так кончится. Знала. Ту думу гна́ла от себя.
— Я, бабушка, устал от загадок, — сказал я и переместился в кресло — несмотря на печку, по ногам шёл противный сырой холод — Не говорите намёками.
— Но я скажу, — заявила бабушка и как-то недобро зыркнула в мою сторону. — Охота в доме!
— Бесполезное занятие, — отозвался я. — Кого тут травить? Ваксу?
— Иная Охота, — сказала бабушка и вывернула из перстня синий сапфир. — Не тутейша. Надхмарна[131]. И она щёлкнула пальцами, троекратно.
Мне показалось что на меня обрушился водопад, тонны ледяной воды и льда, и дышать мне стало совершенно нечем. Правда беспощадна, а Знание немилостиво.
— Кто… кто… кто… — захлёбываясь, прохрипел я.
— Вот мне видится — ты, — сказала бабушка и поднесла сапфир ко лбу.
В комнате стало жарко, воздух заструился, будто вырвался из печи. У меня свалился с ноги тапок.
— Я изымаю зло, — размеренно сказала бабушка и протянула ко мне обе руки — сапфир, словно приклеенный к её лбу, сиял звездой вечерней над бабушкиной переносицей.
У меня заломило в висках, так иногда бывает перед оттепелью.
Бабушка озадачилась.
— И что ты чувствуешь? — спросила она не опуская рук.
— Несостоятельность вашу, — обиженно сказал я и отбросил головную боль — что-что, а это я могу с восьми лет.
— Но-но, — заявила бабушка и зарядила в меня чем-то пакостным из Старой Книги. И ведь целилась в лицо, а это негуманно — прежде связывают руки.
Вообще-то хвастаться мне особенно нечем, но память у меня хорошая.
Это я к тому, что привык повторять заклятья за бабушкой, иногда они даже срабатывают — самые простенькие, конечно. К этой тарабарщине я добавил:
— Такому не бывать…
И ничего не случилось — лишь из воздуха, осыпалась серебристая, горько пахнущая пыль.
Бабушка раскраснелась, откуда-то извлекла маленький корешок-штап — сантиметров десять, и прицелилась. Судя по тому как корень сиял во тьме, ему было вполне по силам наделать из меня пучков по тридцать копеек.
— Ох, подождите, бабушка, будет убийство, — пискнул я и скрылся за спинкой кресла. Синий бокал принял удар на себя и рассыпался между рамами гранулами стекла и соли вперемешку.
— Вылезай, нечисть, — грозно сказала бабушка. — Отступись от моей крови.
— Во-первых, я мылся, — ответил я, храбро перебираясь под письменный стол. Бабушка и «штап» атаковали меня сверху, но промахнулись.
— Во-вторых: это просто некрасиво — я не он.
С меня свалился второй тапочек и мужественно встретил свой конец — сфокусированный корнем Дар, мягко полыхнув бело-жёлтым светом, превратил бедное изделие во что-то пыльное. Пища́, оно скрылось под плинтусом.
забормотал я, чувствуя, что бабушка и корень не уймутся, доколе не загонят под плинтус и меня. И настоящее раскололось…
Старая Книга — да не порвётся шнур из серебра, не лопнет перевязь из золота — называет это Астральной проекцией, но как, я уже говорил, совать нос в Книгу мне не вольно, и я запомнил как смог — «Старательная протекция». Вызывало в памяти диапроектор, с его волшебными картинками на стене и танцующей в луче пылью… В общем, частица меня — фантом, проекция, тень пылинки из луча, неуловимое обличье — оказалась у бабушки за спиной. Бабушка занесла корешок над столом и, по всему видать, прицелилась верно.
— Mizerere Mere, — тихо оказал я, — как еще может говорить тень. — Mizerere me…
Она повернулась ко мне, к нему, быстро — необычно быстро для себя, а тем более для своих лет. Лицо её плыло в тысячах иных обличий и глаза были древнее всего виденного ими света.
— А то канапа пана кота![132] — прокричал я-двойник и зажмурился.
Истинный я — худой темноволосый мальчик с разноцветными глазами — вылез из-под стола и увидел занесённую над Проекцией погибель. Стало страшно.
Помолчав минутку, бабушка сказала:
— Тот кот нечисти не по силам. Такое. Чего-то вас двое?
Так мы и стояли — фантом, бабушка и я… Тоненько свистела печь, потрескивали половицы, растаявшие комочки снега глухо шлёпались о цинковый отлив окна. — Бом… Бом… Бом. Боль. Дар печалил нас.