— Кудрявая петрушка девять раз бывала на том свете, Лесик, ей веры нет, она в силах привести оттуда кого заманется. Хороша она только, как сейчас — при пропаже. Отпей и говори, что видишь в рондле.
Я делаю глоточек ароматного, солоноватого варева из узкой темной ложки, осторожно смотрю в кастрюлю.
— Ну? — доносится бабушкин голос.
— Вижу пузыри, — опасливо говорю я.
— А кроме? — терпеливо спрашивает бабушка.
— Пар, — отвечаю я.
— А кроме?
— Ну листья и… — и я замолкаю, потому как отчетливо вижу, словно в черно-белом телевизоре — высокая светловолосая женщина в темном костюме заходит в просторное помещение, осторожно подходит к столу, открывает один его ящик, второй, в третьем аккуратно берет что-то, кладет во внутренний карман пиджака, уходит, протерев ящик и стол маленьким платком.
Дальше только вода, пар, листья.
Я пересказываю бабушке увиденное, она одобрительно улыбается:
— Ну умник, заслунжил на Попелку.
Попелка — это шоколадка «Золушка».
— Бабушка, — говорю я, — а кто это был?
— У одной женщины на работе украли деньги, — говорит бабушка, — теперь мы знаем кто и попросим вернуть.
— А если не согласится? — интересуюсь я.
— Попросим еще раз, — говорит бабушка.
— А если снова не согласится?
— Тогда за кожну купюру у вора уйдут трижды три, — говорит бабушка и придирчиво глядя в какую-то бумагу со схемой, произносит. — Принеси мне крючки для плетения… они на шкафу…
Я так и сижу — с полуоткрытым ртом, чиркаю ножом по брусочку. Бабушка заливает карпов нафаршированных картошкой, горячим уксусом и накрывает чугунную, синюю кастрюлю, крышкой.
— Я взял кудрявую петрушку, кудрявую — виновато говорю я.
— Гратулюю[74], — отвечает бабушка приворачивая огонь. — Думала не вспомнишь. Ты невнимательный и мог заплатить забо́льшую цену, за то. Дар не подарок.
Я молча переживаю позор.
— Иди, овшим, наводи порядок, — говорит бабушка. — Но не будь смутный, ошибается каждый.
Пока я мою раковину — мерзкой Скайдрой, доску — вонючим уксусом и им же нож, а чешую и всякие обрезки прячу в кулек, который надо вынести до пяти вечера, потому что в полшестого — мусорная машина и ужасный ужас — неизбежное ожидание её в чёрном и холодном дворе. В общем, пока я тружусь как пчела — слеза Христова, бабушка занимается очень интересным делом — она открывает бутылки с пивом. Одну, вторую, третью — пробки со звоном катятся по столу, одна добегает почти до края и падает, снизу высовывается чёрная бархатистая лапка и аккуратно, когтиками, ухватывает беглянку.
— Вакса, кыса мо́я, — кричу я под скатерть, — тебе ведь достаточно наступить.
Кошка отвечает мне звоном пробки, она выгоняет ее из-под стола и катит по полу, пробочка звенит и пускает крошечные блики.
Бабушка сливает большую часть пива в керамическую посудину с волнистыми линиями на бортике, часть пива в чашку. Пиво сильно пенится, хотя оно и из холодильника.
Затем она достает из буфета корзинку — в ней испеченные вчера перцовые и коричные пряники. Они мягкие. И долго не черствеют. В них есть крахмал, пряности, мёд. Иногда они украшены цукатами, иногда изюмом или миндалём. Их начинают печь в ожидании Рождества, а доедают запасы на Громничую. В феврале.
Бабушка разламывает пряник и опускает его в пиво, туда же высыпает изюм. И встряхивает корзинку.
— Хм! — говорит бабушка. — Подойди сюда, моя безтолковость.
— Зовёте кошку? — мрачно осведомляюсь я.
— Совсем нет, — откликается она. — Прентко[75] глянь в кошик.
— Дадите мне грошик? — веселюсь я, и обойдя стол, зыркаю в корзинку с выпечкой.
Лучшие на свете — гданская водка, варшавский башмак, торунский пряник и краковская панна, это знают все. Пряники держат пальму первенства. Это целая церемония, а вовсе не разбавленная водами Балтики сивуха, какой-то там башмак или неизвестная ветреница из Кракова…
В Средневековье, одновременно с тем, как рыцари Храма догадались мыть перед едой руки, пришла мода на ароматные сарацинские коренья и на их пряный вкус. Пряности стали добавлять во всё, в том числе и в медовые коржики. Тогда-то печеньица и изменили название: из «медовиков» стали «пряниками», то есть перчеными.
Пряничное тесто стали вырезать в разнообразных формах, а сам пряник богато украшать. Внешний вид его всегда следовал веяниям. Например, в XVI веке вошли «в моду» формы-сердечки, век XVII был временем пряничных святых и королей — из уважения есть их начинали с ног. Ещё столетие спустя, излюбленными мотивами стали звери и младенцы.