— Это цикорий? Да, бабушка? Цикорий? Как так? Так и до «стволов малины», дойдете — говорю я, исследуя тарелки и киски на столе. Выбор, откровенно говоря, невелик. Печёные яблоки, постная рисовая каша, чернослив, изюм, кислый даже на вид творог и сухари.
— Грешна, — отвечает бабушка и упирается взглядом в телевизор, там показывают «Театр». — Час отказаться от радости. Адвент.
— К примеру, не смотреть на Калныньша, — мстительно говорю я, смешивая яблоки и рис.
Бабушка покашливает.
— Э-э-э, — говорит она.
— Вот вам и эээ, — говорю я. — Надо быть последовательной.
— Рада, что ты такое вспомнил, — роняет бабушка и идет выключать телевизор. — Не лишне про то думать и на уроках. Может, не придётся прятать табель.
— У меня каникулы, — быстро говорю я.
— А я на пенсии, — отвечает бабушка. — Могу быть легкомысленна.
— И увлечь Зинзивера, — советую ей я. — К тому же от Адвента пенсии нет.
— Вакаций также, — доверительно сообщает бабушка и удаляется к себе.
Я доел и, прихлебывая узвар, несу посуду к раковине.
— Что сегодня… — кричу я бабушке, и вдруг ступню мою обжигает боль. — Ай!!! У-у-у, — и я подпрыгиваю на одной ноге, чайная ложка и вилка летят на пол.
Поставив в раковину посуду, я собираю с пола приборы и подёргивая, как собачка, ногой, яростно спрашиваю у выглядывающей из своей комнаты встревоженной, бабушки:
— Кто бросил на пол штопор? Вы тут что-то вскрывали ночью? Холодильник или полы? Хожу, как по подорванной улице…
Бабушка подходит ближе, рассматривает скрученный спиралькой предмет.
— То не штопор, — говорит она. Я сажусь на тахту и массирую ногу. — То карниза…
— Карниз? — удивляюсь я.
— Ага, он. Тот, что был у цю… в кладовке, — отвечает бабушка и поднимает кусочек металла с пола. — Полюбуйся, что ты с ним утворил. Нет, ты посмотри, посмотри, какой он стал. А я его любила. Купили ещё за старые деньги.
— Неужели за сестерции? — мстительно интересуюсь я. Бабушка смотрит на меня, выныривая из воспоминаний, улыбается.
— Нет, за кроны, — она вздыхает. — Правда, он не подошёл.
— Не все, кого любишь, подходят, — бурчу я. — А чего ж он такой маленький… и гнутый?
— Так ведь ты ему и пожелал, — с ленцой в голосе замечает бабушка. — Вот вспомни, вспомни — что ты прогарчал, тогда?
— Чтоб покорёжило… кажется, — озадаченно говорю я.
— Так отож, — поднимаясь, говорит бабушка и сует мне в руки «штопор».
— Блаватку на згадку. Заховай до албуму.
— Такого не держу, — быстро сообщаю я.
— Но и напрасно, — произносит бабушка, изучающая внутренний мир буфета, звякая при этом банками. — Там скрывается сокровенное…
— Имеете в виду буфет? — торжествующе спрашиваю я.
— А то как же, — говорит бабушка, поворачиваясь ко мне. — Смотри, что может быть сокровенней в наш час, чем кава в зернах?
— Конфеты в коробках, — говорю я авторитетно. Я знаю, про что пою, недавно виденная мною свалка в магазине «Золотой ключик» за конфеты в коробке с невинным названием «Пляшечки»[101] живо напомнила мне мультик про Непрядву. Честное слово — рядом с «Ключиком» Куликовское поле казалось скучной толкотнёй в пивбаре.
— А то да, то да, — говорит бабушка и захлопывает буфет, в руках у нее листок в линейку и маленький красный термос. — Ну, нам есть чем заняться… Я наметила спис манюню.
— Где вы только берёте эти слова? — бурчу я, работа меня отпугивает.
— Складаю буквы, — отвечает бабушка. — Смотри, Лесик — леництво, то сон для разума.
— Мне снятся красивые сны, — отвечаю я.
— Да? — и бабушка снимает очки. — Особливо последнее время, согласен?
— Давайте свой список, — соглашательски говорю я.
— Такое! — победоносно замечает бабушка и протягивает мне листик в бледную линейку.
Твердой бабушкиной рукой написано: «Ёлка. Стол. Венок». Бабушка пишет ровным почерком, буквы склоняются влево.
— Я так понимаю — ёлочка скончалась? — осведомляюсь я.
— То подростковое, — заявляет бабушка, массирующая коленку. — Дзерзость и дзикость. Звыклое глупство. Юш[102] нет наук старших — латыны, филозофии… Вас уже не учат искусству диспута.
— В конце диспутов частенько дрались, — вспоминаю я.
— Ну и где то было? — с ноткой интереса спрашивает бабушка, по-прежнему трущая коленку.