— А в Ливане… — продолжаю я, рассматривая бабушкины густые седые кудри.
— Кедр великий… — говорит бабушка, — сейчас ты свалишь на меня те сходы, и весело не будет.
— Давайте я её заговорю, — миролюбиво предлагаю я. — Это легко… смотрите…
Я достаю из кармана верёвочку и вяжу на ней узелки.
— Это вот, лесенка. Чудесенка, — говорю я, нежнее чем хотелось бы. — Ух ты! Прямо само собой!
— Лесик, — строго начинает бабушка, — на Бога…
Я скоренько завязываю на нитке шесть узлов.
— Уна, мерсе, дуас, рес, градус, фурса, — шепчу я имена каждого, они должны укрепить лесенку или же стать ею. Тут как пойдет. — Эдерез, — добавляю я. — На последний узел, седьмой. Должно было быть «аменес», однако не сказалось. Слово не стало делом.
Мы, те которые с Даром, иногда получаем не совсем то, о чём просили. Я считаю, что связано это с общей неразборчивостью, бабушка же, как всегда оскорбительно резка.
— Ты просто бубнишь, — говорит она и улыбается. — Бубнишь и думаешь не о том. Вот тебе и вьюн на сходах, шарлатант.
Лестница вздрогнула и явно собралась куда-то уйти, да застыла, моментально оплетённая чем-то чёрным. Я поёрзал — лесенка не шелохнулась.
— Вот! — радостно сказал я. — Получилось!
Что-то чёрное оказалось бывшей верёвочкой с семью узлами — надо сказать, она выросла до размеров лианы почти моментально. Мы, те что с Даром, всегда в достижении — иногда не совсем того, о чём прошено…
Верёвочная лиана, мощно оплетшая лесенку, затрепетала. Бабушка отпила длинный глоток из своей реторточки-термоса. Вакса явно прошипела слово «шасси», возможно она хотела сказать «счастье», но немного ошиблась.
Бывшая верёвочка вздулась бутонами, затем напряглась и исторгла десятки маленьких вилочек, со стрекозиным жужжанием те полетели вниз, на пол. Призывая гостей, как и положено упавшим столовым приборам.
Если ложка-вилка, хуже того нож — упали на пол — мы обязательно должны постучать ими, чтобы незваные гости не пришли.
Вакса издала тявкающий звук и поймала ближайшую вилочку. Раздался хруст…
Я сижу на лесенке в ожидании расправы, я распускаю верёвочную лиану — нить за нитью. Надо сказать заклятие создания наоборот, буква в букву, семь раз по семь, над каждой седьмой частью созданного — тогда слова утратят силу.
— Не надо мне гостей незваных, — недобро бурчит бабушка, вылавливая крошечные вилочки и обстукивая ими стены. Вилочки шипят и тают у неё в руках.
— Споткнулись, да? — интересуюсь я. — У вас день рождения чётный? Тогда лучше спотыкнуться на левую — оно к удачке. Вон она, вон там — левее гляньте, смотрите, в кухню ползёт. Сразу постучите. По дереву стучите… Чего вы не стучите?
— Тераз стукну уже, — отзывается бабушка. — Тылко доберусь, дай час.
— Все ошибаются, — радостно сообщаю я, наблюдая гибель последних вилочек. — Зато видите как приросло? И чего так шуметь? Хоть пройдите под ней и увидите, — вещаю я с шестой ступеньки, дергая дверцы антресоли. — Надёжно абсолютно…
Бабушка замирает буквально с открытым ртом и чуть не роняет свой термос. Затем она стремительно розовеет, поддёргивает рукава чуть не по локоть и кашляет в кулак. Вакса, пискляво мяукнув, ретируется в спасительную тень ванной, а я присаживаюсь на площадку лесенки и жалею, что ключик от антресолей у бабушки и спастись мне не удастся.
«Жил мальчик Лесик. Он был болезнен, страждал и труждался…» — думаю я.
Внизу бабушка взяла себя в руки, откашлялась и уподобилась оперной приме в гневе.
— Абсолютно? — спросила она и выдохнула. — Значит — пройти под сходами[105]? В Вигилию? И путь насыпать маком? Албо так — наступить на хлеб?
— Нет-нет, — угодливо бормочу я. — Какой там мак… Вы о чем? Передайте лучше ключик.
— Лучше спускайся, — ласково обещает бабушка. — Дам тебе копняка[106]…
— А вот это лишнее, — гордо отказываюсь я, поджимая на всякий случай ноги.
— Ну что ты! Добрый копняк — верный лекарь…
— Это от какой болезни?
— От звыклого глупства, — начинает бабушка грозно. — «Пройдите под сходами… Обойдите Катедру на заход… Розсыпьте соль…» Шлях штубака[107] реальный.
— Куда насыпать соль? — уточняю я.
— Тебе на хвуст, жебы вправить мыший ум, — продолжает бабушка.
— Можно подумать, — окончательно оскорбляюсь на «штубака» и «мыший ум».
— Как бы хотела того, — с ноткой надежды в голосе говорит она.