Вздохнула и проснулась. Отдохнувшая и грустная. На коленях у неё, громко и хрипло мурлыкая, выделывала параболы Вакса. Запахло ландышами и табаком.
Я молча выскочил из круга. Кроме легкой сырости ничего в комнате не напоминало о наших прозрачных друзьях. Я схватил всё ещё что-то квакающую и звякающую шарманку, открыл, обжигая пальцы, печку и бросил на полыхающие жадным жаром угли её, визжащую от ярости, частицу и орудие чужого зла.
За окном отчаянно сигналила машина, возле Красного дворца зажгли жёлтые фонари. Тучи, принесенные северным ветром, сыпались обильным мокрым снегом.
Бабушка прошлась ладонью по волосам, потёрла щеки, кашлянула в кулак и стряхнула кошку с колен. Встала и, оглядев комнату, подозрительно спросила:
— А где той пташек?
— Какой ещё пташек? — разъярённо спросил я, обнаружив, что задники тапочек бывшие вне круга, отсырели и пошли пятнами чёрной плесени. — Зима, бабушка, птички того — улетели.
— Ум у тебя одлетел, остался язык, — философски произнесла бабушка. — Хотела б, чтобы случилось наодврут. Но то мечта… Тут прилетел, был, мой пташек — мышикрулик[119] — такой золотой весь, клевал зерна, за ним пришла мама… моя мама — и только хотела поговорить с ней, давно не видала — как ото ворвался ты и сотворил…
И бабушка оглянулась.
— А что-то тут творилось? …Лесик?! Что ты сотворил?
— Ну, что?! — сказал я, пакуя противно пахнущие гнилой водой тапочки в газету. — Что?! Хороший вопрос, что… Сначала вы, бабушка, спите на закате, потом у вас птички, потом встреча с мамой, а расплачиваюсь я.
— Тапками? — спросила бабушка с ноткой надменности.
Ладонью она толкнула на стол том Ожешко, закрывавший лампу. Шелестя страничками, книга тихонько стукнулась об стол, за ней обнаружился стакан с чем-то белым.
— Сами нэрвы у всех, — буркнула бабушка и взяла склянку. — Пансионерки просто! Имбирне молоко, — сказала она, — од него всё. Гонит апатычность и артрытызму… — и она поднесла стакан к самому носу, затем глянула на него чуть ли не вплотную. — Хм! — сказала бабушка грозно и нацепила очки. — Скиснело!
Она развернулась всем корпусом, и я ощутил дикое желание схватить прах тапочек и бежать. Вакса, тревожно принюхивавшаяся к воздуху в комнате, громко чихнула. И виновато глянула на нас.
— Направду, — пророкотала бабушка. — Инвазия[120]!!! Какая низость! Кламство! Такое на Вигилию… Ко мне в дом! На мое молоко! Кто то был?!
— Тут, бабушка, такое было… — виновато начал я. Вакса обернула себя хвостом и зевнула, явив миру четыре желтоватых клыка.
— Мама, — сказала с порога тётя Женя. — Вот ты где! Я шла на голос. В том стакане все пропало, что ты с ним ходишь? Христос Рождается!
— Славим Его… — обескураженно сказала бабушка. — Скондз ты взя́лась, Геничка?
— Известным путём, — сказала тётя Женя, улыбнулась и немного покраснела, привядший морозный румянец вспыхнул вновь. — Мама, говорю тебе, дай мне стакан, вылью уже эту гадость! И она буквально выдрала стакан из бабушкиных рук. Та слегка нахмурилась и зашла тёте Жене за спину.
Тётя Женя разглядывала стакан.
— До какого состояния довели молоко, — сказала она осуждающе. — Такое нечистое, просто зараза! Три дня оно стояло, что ли.
Бабушка надела очки и уставилась в затылок собственной дочери.
— А то канапа… — сказала бабушка нехорошим шёпотом, и волосы стали дыбом у меня на затылке от силы Дара. — Пана кота… — произнесла сонным голосом тётя Женя.
Бабушка сняла очки и сунула их в карман. Я сел рядом с Ваксой, и кошка окинула меня надменным взглядом.
Тётя Женя потрогала волосы, поддёрнула рукава и сказала в пространство кухни:
— Так мало салатов, мама. Я нарубила Констанцию и, наверно, соберу на Панску?
— Такое, — милостиво заявила бабушка. — Я, тем часом, уберусь.
Тётя Женя вышла, унеся с собой стакан.
Я встал с дивана и пересел на подоконник. На нём я любил читать и рассматривать жизнь улицы Коперника. Читать мне сейчас не хотелось. А на улице лепил снег.
Бабушка скрипнула шифоньером и вынула из него маленькую ореховую шкатулку.
— Нет, но что-то тут было? — спросила бабушка в полутьме. — Я чую какую-то силу. Сонное марение, не иначе. Но кто ставил такую пулапку[121]? И что-то за дух лезет из печки, грязь?
— Кого тут только не было, — сказал я. — Может, оно и пулапка, по виду похоже. А в печке, бабушка, спёкся сон.
— Чей? — быстро спросила бабушка, хлопнула шифоньером и поставила шкатулку на стол.