Мы познакомились восемнадцати лет, на втором курсе. Хабаров ставил тогда один из жутких филологических капустников. Знаешь сам уровень университетской самодеятельности. Как на праздниках Комиссаржевского училища господа актеры все больше любят писать pоesie, так у нас обожали ломать комедии, не имея к тому ни малейшей склонности. Хабаров дрался за искусство не щадя живота. Опору он находил только во мне — студийная закваска. Одна из актерок поразила меня шумной бестолковостью. Это была Бра или «Тусик», как прозвали ее с моего языка. На исходе второго курса я перевелся к ней в группу, где, впрочем, училась и влюбленная в меня бедная Чючя и безызвестная мне на ту пору Зухра. По лету я, мой друг Миша Кучуков, Бра, Чючя и еще с сорок филологических девушек выехали в диалектологическую экспедицию. На постой мы остановились в школе при деревне Марфин брод.[17] Девочек расположили в спортивном зале. Нам с Мишей выделили комнату физрука, куда без размышлений перебрались особо приближенные дамы. С первого же дня мы с Браверман определили, что собирать диалектизмы на тему пчеловодства и птицеводства, как хотел того университет, затея дохлая, и решено было отдыхать. Генеральная команда на первый день была «лежать, лениться», что мы и делали. Ввечеру купались в Московском море, хохотали над каждой былинкой, над грибом, резвились, как маленькие. Позади была историческая грамматика, русская литература первой трети XIX века, впереди — еще несколько лет юности. Поутру мы пошли прямиком на пляж, распределив обязанности. Браверман, как самая изобретательная, придумывала устаревшие слова, Чючя — литературный контекст, а я — биографии лже-старух.
— Пишите, — говорила разморенная Браверман, раскинув толстые прямые ноги, — «бестолковка».
— А что это такое? — спрашивала Чючя, — Тусик, ну хотя бы приблизительно.
— Не знаю.
— Тусенька, ну напрягись…
— Я сказала, не знаю.
— Может, это курица такая? Ну, молодая такая курица, неопытная совсем. «Раскрылась дверь, и в кукаретню вошла бестолковка»?
— Не в «кукаретню», а в курятню, — отрезала в ее сторону Бра.
— Тогда уж в «курятник», — отрывался я от грызения карандаша. — Вот, послушай: «Сызмальства Мария Лазаревна увлекалась пчеловодством и птицеводством. Старая женщина рассказывала, как трогательны были ее первые впечатления от встречи с небогатым животным миром родного края…»
— Не пиши «Лазаревна», не выпендряйся, — говорила Бра из-под газеты, скрывая от солнца лицо, — пиши «Ивановна», а то очень по-жидовски.
Порешив две-три поселянки, мы оптимистично бежали в сельпо, покупали минеральную воду от гинекологических заболеваний, копеечные консервы, и прятались в комнату физрука. Высчитав детской считалкой, какой банке быть съеденной, мы набивали наши молодые желудки и затевали аттракцион. Бра была кладезем пионерских игр. Для начала мы устроили комнату ужасов: Браверман была Девочкой, которую переехал трамвай, я, разумеется, отправлял роль Секретаря Девочки. Публика была удовлетворена результатом и жаждала продолжения. На следующий день Бра выступила в бенефисной роли Мумии Тутанхамона, я, как догадываешься, был Секретарем Мумии. Все перемазались в зубной пасте — это был глаз египетского царя. Игра «в карету» была не так выразительна по интриге, но запомнилась не меньше. Браверман, слегка поисчерпавшись, припомнила, что в детстве она с соседом Моней Лившицом устраивала из стульев «карету» и там было что-то (что, она не помнила), а потом все дрались подушками. Наскоро ухватив сюжет, я, Влада и Оля Моденова спрятались в засаде, а Браверман с Владой на козлах уселась в карету.
— Стой, кто идет? — кричал я сиплым разбойничьим голосом.
— Это я, богатая принцесса, — пищала Браверман из-под подушек.
— Кошелек или жизнь! — ревел я устрашающе. — Только не говори сгоряча: «У меня ничего нет, я жадина-говядина»!
— У меня ничего нет для вас, злые бандиты, — пищала Бра, копошась в подушках, — кроме моей незапятнанной репутации!
— Ату ее, ребята, — призывал я шайку, — на абордаж!
Мы бросились на Бру и Владу, запихали их в спальные мешки и уволокли в разбойничий вертеп — кабинет литературы. Там мы надругались над непорочностью, превратив наши жертвы в мужчин — я сжег в совке мусор и сажей нарисовал принцессе и кучерице усы. Потом мы спрятались, а Браверман и Влада, уже в маскулинной ипостаси, бегали за нами, набрав воды в усатый рот, чтобы нас обрызгать.
День за днем прошло полмесяца. К концу этого срока, уже в последнее утро, мы нечаянно поняли, что без перерыва были счастливы. Это было самое долгое счастье в нашей жизни. «Нашей» — я имею в виду, моей и Браверман, потому что остальных мы в расчет не брали. Влюбленная Чючя признавалась, что ей было неуютно. С Мишей Кучуковым потом два года никто из нашей компании словом не обмолвился: выжили его из группы: он перевелся аж на другой поток. И все из-за того, что неловко раздражил нас — он вместо «Кареты» читал эстетику Колриджа. Такие оскорбления смываются только кровью.
17
В стародавние времена некая Марфа переходила неглубокую под Можайском реку Москву и чрезмерно задрала юбку. Тут односельчане опознали в ней гермафродита — позор как для женского пола, так и для мужского. Эта история и определила топонимику.