– Одну ложку сахара, так уж и быть, докинь. Но если опять размажешь все по тарелке, больше навстречу не пойду.
Артизар просиял.
В итоге он съел треть порции, колбасу и хлеб, по-извращенному общипав мякиш и скатав из него шарик. Не бог весть что, но по сравнению с предыдущими днями даже это было серьезным достижением. Так что оставшееся невостребованным яйцо доел я.
А вот чай выпить мы не успели. Двери столовой с грохотом распахнулись, напугав дежурных – они едва не опрокинули кастрюлю. На пороге появилась фон Латгард. Судя по взъерошенным волосам и тому, как она на ходу поправляла перевязь со шпагой и застегивала пальто, – ее только что сорвали с места.
– Утро, – то ли поздоровалась, то ли констатировала она, кажется, не просто так опустив «доброе». – У нас новое убийство, только что прибежал посыльный от Маркуса. Идемте.
Артизар с такой скоростью подхватился с места, будто это он подстроил, чтобы нашелся повод выйти из-за стола, не доев завтрак.
– Служу империи и вам, фрайфрау, – откликнулся я, заматываясь в колкий шарф.
Шли быстро. Пытаясь поспеть за нами, Артизар несколько раз поскользнулся на схваченных льдом камнях. Я цепко схватил его под локоть. Так идти было неудобно, зато уменьшался риск, что мальчишка свернет себе шею.
Судя по молчанию, нюансов дела фон Латгард не знала и только проснулась перед появлением посыльного. Я с разговорами лезть тоже не спешил, зато Артизар, неизвестно откуда набравшись наглости и смелости, меня сдал:
– А Лазарь ночью в дом терпимости ходил!
Я едва сам не споткнулся. И дернул щенка, чтобы он стукнулся носом о мое плечо.
– Так тебе, паршивец!
– Рихтер! – одернула фон Латгард. – Что вы разозлились? Неужели нет желания похвастать любовными подвигами? Разочаровались в миттенских потаскухах? Или они – в вас?
Потаскухи как потаскухи. Не берденские, конечно, но в нужде и черт мух ест [28]. Однако не поддаться на явную провокацию и не ляпнуть в ответ чего-нибудь едкого я, конечно, не смог.
– А смысл перед вами хвастать? Вы такая скучная и правильная, что вряд ли сколько-нибудь разбираетесь в любовных развлечениях. Не удивлюсь, если венец ваших познаний – поза бревна.
Фон Латгард и бровью не повела.
– Рихтер, вы рассчитывали, что я примусь убеждать вас в обратном или что напомню, как общество диктует женщине «вести себя благопристойно даже на супружеском ложе, на котором надлежит ей радеть о продлении рода человеческого, а не поддаваться усладам, кои и до греха довести могут»? Или что вообще засмущаюсь и не решусь поддержать тему?
– С продлением рода человеческого вы, фрайфрау, как-то не особо преуспели, – выдал я раньше, чем успел, прикусив язык, закрыть рот.
Взгляд, которым посмотрела фон Латгард, был холоднее и острее пиков Хертвордского хребта. Губы растянулись в горькой усмешке, и шрам стал еще безобразнее.
– Знаете, куда бить, Рихтер, – признала она и, кажется, что-то хотела добавить, но вместо этого отвернулась, закурила и ускорила шаг.
Артизар, хоть и не слышал историю рыцаря-командора, которую рассказал Самуил, сообразил, что я вышел за рамки допустимого хамства. Он с силой вырвал руку из моего захвата и, смотря под ноги, поспешил за фон Латгард.
Нет, ну а как еще можно отреагировать на замечание, что я разочаровал потаскух? Да женщины мечтают влезть мне в штаны!
Пока я топал за ними, пытался вспомнить скандал при дворе, связанный с офицером фон Латгард и его смертью. В голову ничего не приходило. Но, скорее всего, по срокам – ребенок был от первого брака, а фамилия у рыцаря-командора от второго. Вряд ли девичья, хотя я не удивлюсь.
Сын вообще взял что-то от нее или пошел в отца?
Был, кажется, один наглый сероглазый мальчишка… На краю памяти царапалось что-то такое неприятное, но ничего конкретного в голову не приходило.
Мороз крепчал. Он пробирался под пальто, кусал за ноги – не помогала даже быстрая ходьба, – щипал открытые участки лица и обжигал нос на каждом коротком вдохе. Я попробовал дышать через рот, натянув повыше шарф, но тот быстро намок и стал еще более мерзким и колючим.
Мы прошли по центральной площади, обогнув фонтан со слепой Фемидой, миновали дом бургомистра с приметной крышей, продвигаясь глубже в богатый квартал. Здесь улицы были вычищены не в пример лучше, чем дорога от замка. Несколько работников у дальних владений как раз заканчивали отбивать смерзшийся за ночь снег и посыпать брусчатку песком.
Дом, оцепленный стражей, оказался больше и роскошнее, чем у бургомистра Хинрича, но все равно не выбивался из общего ансамбля. Характерные фахверковые перекладины были выкрашены в красный, который уже выцвел. У ворот нервно переминался с ноги на ногу Маркус. Встрепанный, в криво застегнутом пальто и с такими темными мешками под глазами, будто последние ночи вообще не спал. Завидев нашу компанию, он сделал несколько шагов навстречу.
28
«В нужде и черт мух ест» (