Дрянь!
Развернувшись, я увидел пустующую улицу. У ног валялись остатки снежка, которым мне попали между лопаток. Заведя руку за спину, я кое-как отряхнул пальто, в очередной раз поморщившись от боли.
Я сделал вид, что, не найдя безобразника, собираюсь все-таки толкнуть калитку. И тут же в плечо прилетел новый снежок. На этот раз мальчуган не успел спрятаться за угол дома. Но, сообразив, что его заметили, не испугался, а разразился громким смехом.
Собрав снега с ограды кирхи, я как следует сжал его в ладонях и прицельным броском сбил с мальчишки шапку.
Тот охнул, похлопал по светлой макушке, будто проверял, на месте ли голова, и снова рассмеялся.
– Еще! – Наклонившись, он подобрал шапку, небрежно сунул в карман и принялся лепить новый снежок.
– Нет уж. – Подойдя к ребенку, я критически изучил штопаную одежду и потрепанные ботинки на пару размеров больше нужного. – Сначала обратно шапку надень. Или уши отвалятся.
– Не отвалятся! – заупрямился мальчишка. – Неправда!
Я отобрал у него снежок, подцепил ребенка за шкирку и поставил на ближайшее крыльцо, чтобы мы оказались на одном уровне взглядом. На вид мальчишке было не больше пяти лет. Бледный, с бескровными губами и нездоровой сероватой кожей. Грязные светлые волосы свалялись, будто собачья шерсть. Пахло от ребенка не особо приятно. Но при этом держался он на удивление бодро.
– Сначала они посинеют, – невозмутимо продолжил я, вытащив шапку из кармана тонкого пальтишка и натянув ее поглубже, до самых его глаз. – Заболят, а потом отвалятся и разобьются, как сосульки.
Тот ойкнул, видимо представив эту картину, и прижал ладони к ушам.
– А у тебя почему не отвалились?
Убедившись, что собственные уши на месте, он совершенно бесстрашно потянулся к моим и дернул за мочки. Будто родители не предупредили его, что не стоит играть с подозрительными дядями.
– Потому что я их нитками пришил, – серьезно заявил я и, заметив, что мальчишка всерьез задумался, расхохотался. – Ты чего безобразничаешь? Один, без друзей. Никто в снежки играть не хочет?
– Почему один? – удивился мальчишка и посмотрел мне за спину.
Я обернулся, но улица и площадка перед кирхой по-прежнему были пусты.
– Видимо, твой друг не хочет со мной знакомиться, – сделал вывод. – А зачем тогда в меня снежок кинул, если у тебя есть компания?
Мальчишка поправил шапку, чтобы не сползала на светло-серые глаза.
– Не в тебя. Я промазал. Бутса на калитке сидел. Он вечно бесится, что не может в кирху попасть, поэтому хватает тех, кто проходит. А они потом болеют. Я пытался его прогнать.
– Он все еще на калитке?
– Нет, ушел.
– Значит, и тебе нечего на холоде торчать. Пойдем домой, – предложил я. – Иначе не только уши, но и руки-ноги отвалятся. Веди.
Я придержал мальчишку, чтобы он не по ступеням спустился, а спрыгнул с крыльца, – это привело его в восторг, и тишину снова разрезал звонкий смех. Не выпуская из руки намокшей от снега вязаной варежки, я направился вместе с ребенком дальше от кирхи, в сторону тупика с одноэтажными бедными домами.
– Ты совсем как бабушка! – заявил он мне. – Она тоже вечно пугает! Смерть обещает. И что больно будет.
Не хотелось расстраивать мальца, но бабушка права: чем дольше живешь, тем больнее и ближе смерть.
– Слушай бабушку. Бабушка плохого не скажет, – переформулировал я не самую приятную мысль.
Мальчишка скривил лицо, насупился.
– Бабушка больше не говорит.
Но тень грусти, как это часто бывает с детьми, почти тут же отступила. Убедившись, что я придерживаю его, ребенок принялся подпрыгивать на стянутой льдом луже, веселясь от хруста плотной корки.
В такт прыжкам он тонко напевал:
– Танцует Бутцеман [20] в доме по ночам.
– Про Бутцемана тебе тоже бабушка рассказала? – полюбопытствовал я, когда мы подошли к крайнему в тупике дому, который выглядел особенно обшарпанно.
– Ага! Постоянно им пугала. И Попельманом [21], и еще этим, жутким таким… Зерновым человечком. А Бутса совсем не страшный! Если бы бабушка его увидела, она бы перестала плохо про него говорить.
В народе про Бутцемана гуляли различные легенды. В каких-то областях его изображали чуть ли не демоном, но я, несколько раз встречавшийся с этими мелкими духами, считал их близкими родственниками с вихтельманами – домовыми. Только не такими безобидными, и на Нахтвайн не стоит ждать от них подарков.
Я уже занес руку, чтобы вежливо постучать, но мальчишка просто толкнул незапертую дверь.
– Заходи, – кивнул он.
В доме было холодно. Едва ли на пару градусов теплее, чем на улице. В очаге на куче неубранной золы, частью рассыпанной по полу, лежало несколько небольших поленьев – крайнее обуглилось, будто его пытались поджечь, но не смогли. На окне серели погибшие от мороза цветы. Поверхности покрывала пыль. В раковине, до которой ребенок не мог дотянуться, лежала давно не мытая посуда в пуху темной плесени.