Сердце мое билось так сильно, что я отчетливо слышал его стук. Пальцы безотчетно гладили корешки книг. Я чувствовал твердый край полки, упиравшийся мне в грудь, ощущал цементный пол под ногами. И не осмеливался отвести взгляд от тех двоих, что беседовали в комнате.
«Боже, — молился я, — сделай так, чтобы старик рассказал обо всем. Боже всемогущий, если ты слышишь меня, заставь его ответить. Пусть он откроет, кто такой Служитель праха. Я хочу знать!»
Старик был слишком потрясен, чтобы говорить.
«Полиция тоже знает, — добавил Грегори. — Они ухватились за эту информацию, поскольку решили, что она назвала имя убийцы».
Я чуть было не закричал в голос, протестуя.
Старик нахмурился, глаза его увлажнились.
«Ну как ты не понимаешь, ребе, — продолжал Грегори, — они хотят найти убийцу. Не тех подонков с ножами, что украли ожерелье, а тех, кто послал их на дело, тех, кто знал ему истинную цену».
Опять ожерелье! Я не видел никакого ожерелья ни тогда, ни прежде. Не помню, чтобы у нее на шее было ожерелье. Убийцы ничего не взяли. К чему все эти разговоры об ожерелье?
Жаль, что я плохо знаю этих двоих и не могу определить, когда Грегори лжет, а когда говорит правду.
«А теперь позволь мне быть откровенным, ребе. — Голос Грегори зазвучал еще тише, но тон стал холоднее и утратил заискивающие нотки. — По твоему распоряжению я храню наш секрет… Мой… Наш… Не важно. Никто не знает, что основатель Храма разума приходится родным внуком ребе, хранителю оплота хасидов. — Будто не в силах справиться с волнением, Грегори повысил голос. — Я берег эту тайну ради тебя. Ради Натана. Ради общины. Ради тех, кто любил моих родителей и помнит их до сих пор. Только поэтому я никому не открывал секрет».
Грегори замолчал, но чувствовалось, что новые обвинения готовы сорваться с его языка. Старик не проронил ни слова и ждал продолжения. У него хватило мудрости не отвечать.
«Я хранил тайну, потому что ты умолял меня об этом, — снова заговорил Грегори. — Как и мой брат, которого я очень люблю. Поверь, ребе, я и тебя люблю по-своему. Я не хотел, чтобы ты переживал и корил себя. Я не мог допустить, чтобы репортеры лезли с камерами в твои окна, толпились возле твоих дверей и бесконечно спрашивали: как Грегори Белкин, внук такого знатока и ярого приверженца Торы, Талмуда и каббалы, стал главой Храма разума, мессией, чей голос разносится по всему миру — от Лимы до Новой Шотландии, от Эдинбурга до Заира? Каким образом ваши ритуалы, молитвы, причудливые старомодные черные одеяния и шляпы, ваши безумные танцы с поклонами и выкриками способствовали появлению знаменитого и чрезвычайно успешного Грегори Белкина и его Храма разума? Вот почему я хранил секрет. Только ради тебя».
Ответом на эту тираду было молчание. Старик сидел, всем своим видом демонстрируя нежелание простить внука и презрение к нему.
Я был крайне смущен. Ничто не привлекало меня в этих людях, ничто не связывало с ними — только незабываемые глаза и голос умиравшей девушки.
Грегори нарушил повисшую тишину.
«Только однажды ты пришел ко мне по своей воле, — сказал он. — Ты преодолел пропасть, разделяющую наши с тобой миры — это твои собственные слова, — и появился в моем офисе лишь затем, чтобы умолять меня не говорить о моем происхождении! Ты упрашивал меня скрыть истину от любопытных репортеров, как бы ни старались они до нее докопаться».
Старик не отвечал.
«Мне было бы выгодно рассказать правду. Известие, что мои корни столь сильны и древни, принесло бы мне немалую пользу. Но еще задолго до твоего визита я принял решение похоронить прошлое и покрыл истину толстым слоем выдумки. И все это, чтобы защитить тебя, избавить от презрения и позора. Тебя и своего брата Натана, за которого я еженощно молюсь. Я следую этому до сих пор… Ради вас обоих…»
Он снова замолчал, словно гнев не давал ему говорить. А я был буквально загипнотизирован ими обоими и заворожен услышанным.
«Но Бог свидетель, ребе… — продолжал Грегори. — А я считаю себя вправе обращаться к имени Бога и говорить о нем в своем Храме, так же как ты говоришь о нем в ешиве.[38] Так вот, Бог свидетель, что она произнесла перед смертью эти слова. Ты знаешь, что Эстер убили не твои траурные святоши, хлопающие в ладоши и распевающие песни каждый шабат. Эстер убил не мой наивный братец с невинными глазами. Не хасид. Но ведь никто и пальцем не шевельнул, когда нацисты убивали моих родителей?»
Смущенный и растерянный старик согласно кивнул, будто тема, которой коснулся Грегори, вдруг примирила их и отодвинула взаимную ненависть далеко в сторону.