Теперь заговорило оружие Монка, свалив третьего, который закружился в гротескном балетном волчке и рухнул на пол лицом вниз.
Фокс стряхнул с себя оцепенение и рванулся к двери. Монк навел на него револьвер, спустил курок, но со спины Фокса прикрывал кто-то из раненых. Страх придал ирландцу сил, и пули, прошив полу куртки, попали в дверь, расщепив косяк. Монк пригнулся, услышав вдруг топот за дверью и громкие выстрелы крупнокалиберного оружия. Раздался крик Фокса, он, пятясь, держась за грудь, шагнул обратно в комнату и тяжело упал, а вслед за ним ворвались Гретхен и Баз, с порога стреляя в трех все еще стоявших на ногах человек. Они повалились в разные стороны, выронив автоматы, которые так и не успели пустить в ход.
Монк влез в окно, отмахиваясь от удушающих клубов кордита.[51] Пока двое американцев стояли в дверях начеку, следя, не шевельнется ли кто-нибудь, он направился к Эвери.
— Ты живой, старина?
Эвери немо кивнул, с трудом выдавливая улыбку. В руке он держал свою крошечную «беретту».
— Вы, черти, так и не дали мне пострелять.
В отверстии балаклавы блеснули великолепные зубы Монка.
— Ты что, собрался на кроликов поохотиться?
Эвери вытаращил глаза, заметив, как за спиной Монка из-под стола протянулась рука Фаделя и забегала, словно белый паук, пытаясь нащупать оброненный убитым иракцем пистолет.
— Сзади! — заорал Макс, толкая Монка в сторону и вскидывая «беретту».
Но Гретхен первой поймала цель и выпустила из своего автоматического кольта 45-го калибра три пули, от мощных ударов которых тело Фаделя трижды подбросило вверх почти на два фута.
— Стой! — отчаянно закричал Эвери.
— Макс, ради Бога, — сказал кинувшийся за ним Монк, — его обязательно надо было пристрелить.
Эвери отдернул руку, испачканную кровью.
— Это ей удалось.
— В чем дело? — подскочила удивленная Гретхен.
— Он один знал, где Мегги и Кон Мойлан. И что этот подонок задумал.
— Он один? — словно эхо, повторила она.
Эвери с трудом поднялся на ноги.
— Если не считать Лу Корригана.
— А где он? — спросил ничего не ведавший Монк.
— В Багдаде.
Корриган очнулся с жуткой головной болью и сразу понял, что трясется в машине.
Хлынувший в лицо свет мгновенно ослепил его. Он заморгал, сощурился, медленно осознавая, что над ним близко, всего в нескольких дюймах, склоняется человеческое лицо.
Где он? Он ничего не мог припомнить. Приезд в Иорданию. Такси. Прачечная. Темная комната. О Господи Иисусе Христе, это был не сон!
— Эй-эй, американец, просыпайся. Добро пожаловать в Багдад.
Молодой солдат в зеленом камуфляже подался вперед и улыбнулся, обнажив чуть кривоватые зубы. Он выглядел так, словно имел обыкновение бриться раз в неделю, сквозь густую щетину его юношеские усы были практически неразличимы.
Корриган сообразил, что солдат сует ему фляжку с водой.
— Пить хочешь, американец? Давай пей.
Руки его были связаны, пришлось глотать из протянутой фляжки. Занятый этим, он одновременно осматривался. В обшарпанном кузове фургона сидели еще два солдата, оба вооруженные, разглядывавшие его с ленивым любопытством. Боковые стекла занавешены грязными шторками, но сквозь тонкий материал проникает дневной свет.
Солдат завинтил фляжку.
— Ты раньше бывал в Багдаде?
Корриган внимательно посмотрел на него — вроде бы спрашивает серьезно.
— Нет, я в Багдаде никогда не был.
Одна шторка резко отлетела в сторону, и он мельком увидел гудронное шоссе, траву, деревья — все в ровном свете слабого утреннего солнца.
— Скоростная автострада, — с гордостью пояснил солдат. — Удобно, быстро, как в Америке. — Шторка вернулась на место. — Ты из Нью-Йорка?
Сначала Корриган инстинктивно намерился строго следовать правилам и ничего не говорить. Но парень казался таким простодушным деревенским мальцом или обитателем городских окраин, что игнорировать его было бы просто глупо.
— Конечно, оттуда.
Солдат снова ухмыльнулся.
— Нью-Йорк, ага. «Большое яблоко».[52] Я бы хотел побывать в Нью-Йорке. Поглядеть на статую Свободы, на Белый дом, Диснейленд.