Нет никаких сомнений в том, что личное дело Черчилля привлекло пристальное внимание только из-за его политических взглядов. И именно на этом основании Черчилль подавал судебный иск, настаивая на том, что его плагиат на самом деле заключался в нескольких добросовестных заблуждениях, которые обнаружились только тогда, когда он высказал свое, отличное от других, мнение. Но это уже само по себе вызывает тревогу: неужели нужно назвать людей, погибших в башнях-близнецах, «нацистами», как сделал Черчилль, чтобы кто-то повнимательнее присмотрелся к профессиональной деятельности профессора? Утверждения о том, что факт плагиаторства был обнаружен только потому, что профессор умудрился привлечь к себе внимание своими одиозными комментариями, вряд ли можно назвать защитой.
И все же невозможно обойти вниманием данный феномен: немалое количество опубликованных научных исследований, в лучшем случае сомнительны, а в худшем – фальсифицированы.
Случай с Черчиллем можно считать в какой-то степени уникальным, и не в последнюю очередь потому, что он вызвал общественный резонанс. Большинство эпизодов недобросовестного исполнения профессиональных обязанностей в академической среде остается незамеченными широкой публикой. Случай с исследованием гей-браков 2014 года, продемонстрировавшим масштабную фальсификацию данных, был исключением и привлек всеобщее внимание в основном из-за того, что его выводы могли иметь далеко идущие политические последствия. Большинство научных исследований далеко не так интересны, как то, в котором утверждается, что людей можно убедить отказаться от их гомофобных взглядов, а потому они не вызовут подобного резонанса.
Однако менее громкие случаи бывают не менее серьезны. В 2011 году было обнаружено, что ученый, доктор наук, получивший правительственный грант и работавший в Колумбийском университете, фальсифицировал результаты исследования в области цитологии, связанного с болезнью Альцгеймера. Ученый согласился не брать федеральных грантов в течение трех лет, но к тому времени, когда его действия вскрылись, на его статью уже ссылались другие ученые, причем как минимум 150 раз. В 2016 году в Испании отстранили от работы женщину-ученого, обвинив ее в подлоге, связанном с исследованием в области сердечно-сосудистых заболеваний.
В другом более драматичном эпизоде у доктора Эндрю Уэйкфилда из Великобритании, опубликовавшего спорное исследование, в котором проводились параллели между вакцинацией и аутизмом, отозвали медицинскую лицензию. Представители медицинских властей Англии заявили, что они забрали у него лицензию не потому, что он отстаивал спорный тезис, а потому, что нарушил множество базовых правил проведения научного исследования. Генеральный медицинский совет Великобритании обнаружил, что Уэйкфилд «осуществлял инвазивные исследования на детях, не имея необходимого одобрения комитета по этике, действовал вопреки клиническим интересам отдельного ребенка, не сообщил должным образом о наличии конфликта интересов в финансовой сфере и незаконно присваивал денежные фонды»{103}.
Как и в случае с Уордом Черчиллем, сторонники Уэйкфилда настаивали на том, что он жертва «охоты на ведьм». Но подложные научные регалии – не то же самое, что должностное преступление. Так, например, Питер Дюсберг, один из главных ВИЧ-диссидентов, продолжает работать в Университете Беркли, несмотря на обвинения в должностном преступлении. В их отношении университет провел свое собственное расследование в 2010 г. и полностью оправдал профессора.
И все же невозможно обойти вниманием данный феномен: немалое количество опубликованных научных исследований, в лучшем случае сомнительны, а в худшем – фальсифицированы. И пусть это слабое утешение для дилетантов, но причина, почему мы вообще узнаем, что подобные нарушения происходят, в том, что сами ученые во всех областях признают это. Когда в 2005 году проводился опрос среди ученых, им был задан вопрос, применяли ли они лично сомнительные академические методы, и около 2 процентов опрошенных подтвердили факт фабрикации, фальсификации или «модификации» данных минимум однажды. А 14 процентов ученых утверждали, что они были свидетелями подобного поведения своих коллег. На вопрос о случаях серьезных нарушений, не ставших предметом прямых обвинений в фальсификации данных, треть респондентов признались, что они применяли менее очевидные, но нечистые методы работы, например, игнорируя те открытия, которые противоречили их собственным. Более 70 процентов опрошенных заявили, что наблюдали подобное поведение у своих коллег{104}.
103
104