Выбрать главу

Александр Шаров

Смерть и воскрешение А.М.Бутова

(Происшествие на Новом кладбище)

Будто бы жил, будто бы умер

Последняя, грустная сказка известного сказочника

13 февраля 2014 года исполнилось 30 лет со дня смерти замечательного писателя-сказочника Александра Шарова (1909–1984). Но писал он не только сказки. Роман «Смерть и воскрешение А.М. Бутова» был закончен автором незадолго до смерти и никогда ранее не публиковался.

В самые последние годы Александр Шаров наконец опять прорвался к своей аудитории, как детской, так и взрослой: несколько ведущих издательств большими тиражами опубликовали детские книги писателя, впервые вышел сборник его фантастики. Неновый «по возрасту», текст романа, несомненно, нов не только фактом своего появления, но и творческой манерой, в которой написан.

Александр Шаров как писатель многообразен. Ему принадлежит не один сборник великолепной реалистической прозы («Повести воспоминаний», «Я с этой улицы», «Жизнь Василия Курки», «Окоем» и др.). Он автор замечательных детских сказок («Приключения Ёженьки», «Человек-Горошина и Простак», «Кукушонок, принц с нашего двора» и множества других), автор художественно-публицистических книг («Маленькие становятся большими», «Волшебники приходят к людям» и др.), автор книг научно-популярных («Жизнь побеждает» и др.). Он признанный автор-фантаст, иронические и глубоко антисоветские тексты которого чудом проходили цензуру и смогли быть полностью опубликованы лишь в наше время («Остров Пирроу», 2010).

Недавно опубликованный роман-притча во всех отношениях является итоговым для творчества писателя. В нем соединены все творческие достижения автора: его глубокая реалистическая проза неразрывно сплелась здесь с элементами фантастики, сказочности. Но сказка эта невеселая.

Жил-был в Стране Советов тихий человек Александр Максимович Бутов. Бывший студент-отличник, небесталанный начинающий поэт, потом — фронтовик… В 80-х преподает в вузе, женат, имеет сына. Но эти анкетные данные при ближайшем рассмотрении оборачиваются драмами. Будучи студентом, отвернулся от своего обожаемого, но опального профессора; на фронте не смог спасти вверенных ему людей, более того — послал их, как тогда было «принято», на верную гибель; на преподавательскую работу попал по протекции однополчанина-особиста; отношения с женой благополучно разрушились; сын вырос безжалостным подонком.

И вот, когда подошел конец этой жизни, Бутов словно со стороны слышит взвешивающие его судьбу голоса; если не видит, то ощущает присутствие и еще живых, и уже ушедших людей, которые прошли через его жизнь, которым он сделал плохое или хорошее, а может, ничего не сделал, когда мог бы: «Теперь и Бутова, точно давнее, юношеское это стихотворение было пророческим, подхватил ветер смерти; и, задыхаясь в нем, он почувствовал самое последнее, вероятно, желание — ощутить корни, которые соединяли его с людьми, с землей, хоть бы почувствовать, что они когда-то были. Были или не были?» У нас на глазах его фамилия становится вещей, превращаясь в оборот «будто бы». Будто бы жил, будто бы был такой…

Лирический роман-притча Александра Шарова начинается со смерти героя. Проведя нас через времена сталинских «чисток», годы Великой Отечественной, нелегкое послевоенное время, автор закольцовывает композицию, возвращаясь опять к середине 80-х годов ХХ века, к времени ухода героя из жизни и посмертного суда над ним.

Кто же победит в страшном споре: исчезнуть Бутову совсем из этого мира или ему оставят шанс на возвращение? Писатель отвечает на этот вопрос: только память других людей и творчество даруют человеку бессмертие. И такое бессмертие не сможет отнять никакая сила.

Герой Александра Шарова обретает себя после смерти, а новые публикации книг писателя — бесспорное подтверждение его правоты.

Анна Арсеньева, НГ EX LIBRIS

1

Бутов лежал на недавно открытом в Т. Втором городском кладбище, которое пока так просто и именовалось: «Новое». Покойников было еще очень мало, а на участке Бутова и совсем никого. Этот его участок был временно ограничен лишь четырьмя колышками с протянутой между ними серой бечевкой.

Участок был квадратный, довольно просторный: рыжие кочки в жесткой увядшей траве, поднимающиеся над стылыми лужами. Дальше во все стороны точно такие же квадраты, ограниченные единственно колышками и бечевкой. Только на одном успели воздвигнуть большой черный крест на каменном надгробье. А там — снова плоская земля, узенькие дорожки между участками, полузалитые водой, на горизонте серо-бурый дощатый забор. Места незавидные — должно быть, поэтому их и определили под кладбище.

— И правильно, — вяло подумал он.

Мысли ворочались тяжело, скучно, как бывает, если наглотаешься снотворного, но сон тебя не взял. Такое состояние тянулось ровно и однообразно с того момента, когда ужасная боль в сердце разом оборвалась и Бутов вначале подумал: «Вот хорошо!», но не обрадовался и по отсутствию радости — горя тоже не было, — догадался: «Да ведь я умер, преставился, как говорится».

А потом он ничего не видел, не чувствовал и очнулся только на третий день; это он понял, потому что там, далеко, в месте, которое еще несколько дней назад он называл «домом», там, в другом, живом измерении, на столе в бывшей его комнате стояли закуски; приходили гости, суетилась жена, и по общему разговору можно было понять, что готовятся отмечать «третины».

Это все Бутов как-то так ощущал; он многое как-то ощущал, видел и слышал сквозь землю, иногда на огромном даже расстоянии.

В гроб влага не просачивалась. От хорошо пригнанных досок сухо пахло смолой. «Если бы что другое, следовало бы «знак качества», — подумал он. Вообще, он все время что-то думал, без малейшего перерыва, но по-иному, чем раньше: если в голову приходило веселое, веселья не ощущалось, печальное — и печальное оставалось вовне. Думать так было непривычно и утомительно. «Все оттого, что я умер, — понял Бутов. — Интересно, сколько же это будет продолжаться? Вечность? Страшно, если вечность». Он только сказал себе: «страшно», — но и страха настоящего не ощутил.

Быстро темнело. Вдали, сквозь землю, четко, как сквозь пустоту, он увидел небольшую группку, неторопливо, часто останавливаясь, приближающуюся к его участку. Без любопытства разглядел несуразно высокого человека в странном снежно-белом плаще, несколько горбящемся на спине. Голова у него была удлиненной формы; впрочем, слово «лошадиная» к ней не подходило. Несмотря на промозглое время, высокий был без шапки, вокруг лба во все стороны торчала седая шевелюра, промытая, должно быть, каким-то заграничным шампунем, так что тоже белела, как плащ, и светилась.

«Главный», — догадался Бутов.

За высоким почти вплотную шел поменьше ростом в таком же белом плаще со светящейся, хотя и заметно слабее, седой головой; Бутов про себя назвал его — «Маленький».

Замыкал группку некто плотный в добротной дубленке с рыжим цигейковым воротником и в такой же цигейковой шапке пирожком. Он показался знакомым, и вид его вызвал у Бутова горечь, досаду, а больше всего — страх.

— Точно! — сказал этот третий, очевидно, отвечая на вопрос Главного, — план не тянем. Покойник ловчит пробиться на старые места: то да се, а в корне единственно косность. Ничего, сами повалят, никуда не денутся.

Голос у него был громкий, гулкий, с наглецой.

Группка остановилась не очень далеко. Плотный в цигейковой шапке шагнул вперед и, круто повернувшись к Главному, доложил:

— Участок номер такой-то. Наличествуют двое: Холопова, Анфиса Семеновна, девица, служащая, пятидесяти семи лет; захоронена 7 января 19 XX года. Порунко, Роман Борисович, сорока двух лет, захоронен вчерашнего дня. Свежак!

Главный при последнем слове поморщился, но плотный в цигейковой шапке, повторил даже погромче:

— Свежак. Троюродный брат, седьмая вода на киселе, однако на даровой участок явился — не запылился.