Здесь ли она? Вот единственное, что его сейчас занимало.
Да, да!
Когда он увидел Клару, ему показалось, будто в зале что-то произошло с освещением. Угол, где сидела она, словно озарился чудесным сиянием, зато вся остальная часть помещения погрузилась в сумрак.
В сегодняшней программе танец госпожи Нинетти не значился. Очевидно, поэтому Клара была не в своей газовой накидке, а в вечернем платье и пышном боа из страусовых перьев. Вуалетка, заколотая черной жемчужиной, опускалась на ее лицо, но не прятала его, а наоборот, делала еще ослепительней. Алешу поразило: неужто люди не видят этого неземного сияния? А если видят, как они могут есть, пить, смотреть на сцену?
Должно быть, у него на время помутилось зрение — соседа Клары певец разглядел с опозданием. И чуть не сбился с мелодии.
Проклятый итальянец сидел рядом с Кларой и поглаживал ей запястье!
За минувший день Алеша узнал о Рафаэле Д'Арборио больше, чем за всю предшествующую жизнь.
Это было нетрудно. В гостиничной библиотеке книги живого классика на разных языках занимали несколько полок. Все итальянские газеты и половина швейцарских обсуждали речь, которую Д'Арборио недавно произнес на римской площади перед двадцатитысячной толпой. Блестящий оратор призывал соотечественников воевать на стороне Антанты, и вся страна поддержала своего кумира. Просто поразительно, что этот негодяй придерживался столь похвальных взглядов! Но это его не извиняло. Глядя на портреты пучеглазого фанфарона, Алеша ощущал, как к горлу подкатывает тяжелая, густая ненависть. Гнусный сатир! Мерзкий пятидесятилетний старикашка!
После аплодисментов, проигнорировав вопросительный взгляд Козловского, Алеша на минуту ушел за кулисы — выпить воды и взять себя в руки.
Картинка 14
Вернулся, раздвинув занавес жестом супруга, распахивающего дверь спальни, чтобы покарать преступных любовников.
Бросил аккомпаниатору:
— «Хас-Булат!»
И сжимая рукоять кинжала, завел тягучую, грозную кавказскую песню про благородного джигита, зарезавшего неверную жену.
Клара почувствовала его обиду, послала певцу украдкой воздушный поцелуй, и баритон сразу зазвучал мягче, глубже.
В зале закричали:
— Bravo, Romanoff!
А тем временем…
«Делонэ-бельвилль» с погашенными фарами остановился в темном пустом переулке. Не хлопнув дверцами, вышли трое мужчин, одетых в черное и оттого почти не различимых во мраке.
Первый вышагивал налегке, грациозной кошачьей походкой. За ним вразвалочку шел второй, неся на плече тяжелую сумку. У третьего, огромного детины медвежьих пропорций, в руке тоже была большущая сумка, но пустая.
Переулок вывел троицу к высокой каменной стене. Не обменявшись ни единым словом, подозрительная компания повернула направо, проследовала мимо наглухо запертых ворот и остановилась у старого дуба. Дерево росло шагах в десяти от стены.
Здесь человек-кошка, он же агент первого разряда Георгий Никашидзе, надел специальные перчатки со стальными когтями и очень сноровисто вскарабкался на дерево. Булошников и Лютиков, присев на корточки, с интересом наблюдали за действиями своего товарища.
Тот пребывал в отличном расположении духа. Этот человек очень любил свою работу. По давней привычке, приступив к делу, он бормотал под нос какое-нибудь стихотворение из тех, что сохранила его память с гимназических лет. Дальше третьего класса чрезмерно резвый мальчуган не поднялся, поэтому стихов запомнил немного, но превосходно обходился и этим скромным репертуаром.
Залезая на дерево, он шептал: «У лукоморья дуб зеленый».
Распутывая бечеву: «Златая цепь на дубе том».
«Златая цепь» с тихим шелестом рассекла воздух, железный крюк зацепился за кромку стены. Без лязга, без скрежета — крюк был в чехле из прорезиненной ткани.
С ловкостью акробата «волкодав» перелез по веревке с дуба на стену, распластался там и стал изучать обстановку.
Его взору открылся чудесный сад: пальмы, благоуханные тропические кусты, клумбы, стеклянные оранжереи. Но флора агента не заинтересовала. Повертев головой, он определил местоположение часовых. Один прохаживался у входа в дом. Второй стоял у ворот.
«И днем и ночью кот ученый всё ходит по цепи кругом», — прошептал грузин и, пригнувшись, беззвучно пробежал по стене налево.
«…Идет направо — песнь заводит, налево — сказку говорит…».
Остановился над воротами, примерился, прыгнул сверху точно на плечи дозорному. Короткий удар кулаком, в котором зажата свинчатка.
«Там тишина, там леший бродит…»
Охранник, дежуривший у дверей виллы, что-то услышал.
— Cosa c'e, Gino?[24]
Держа карабин наготове, осторожно двинулся по аллее к воротам. Прижавшийся к мохнатому стволу пальмы агент вынул метательный нож, взвесил на руке и с сожалением спрятал обратно. Губы Никашидзе были плотно сжаты. Лира временно умолкла.
Картинка 15
— Gino! Gino! — всё громче звал часовой. Лязгнул затвор.
Больше ждать было нельзя.
Скакнув из засады, агент ударил охранника в висок, подхватил тело, аккуратно уложил на дорожку.
Прежде чем открыть ворота, щедро полил засов маслом из бутылочки.
Соратников Никашидзе приветствовал словами:
— «И тридцать витязей прекрасных чредой из вод выходят ясных…»
В приоткрывшуюся щель нырнул Лютиков, за ним протиснулся Булошников. У него настроение тоже было отменное.
— Господи, отвык в штанах ходить, — хихикнул богатырь.
Грузин посоветовал:
— А ты сними.
Посмеиваясь, агенты перебежали к дому. Сзади враскачку шествовал Лютиков.
Все ставни первого этажа были закрыты, но сквозь жалюзи просачивался свет — охрана бодрствовала. Потрогали дверь — на замке.
— «Избушка там на курьих ножках стоит без окон, без дверей», — почесал затылок Никашидзе.
В ресторане
А в ресторане «Гранд-отеля», испепеляя взглядом ненавистного итальянца, Алеша в эту самую минуту пел про отраду, что живет в высоком терему, куда нет ходу никому.
На словах: «Я знаю, у красотки есть сторож у крыльца, но он не загородит дорогу молодца» — Клара испуганно схватилась за сердце и помотала головкой.
Романов зловеще усмехнулся. Дела соперника были плохи.
На вилле
Бравому Никашидзе пришла в голову отличная идея. — Джино! Джино! — заорал он во всю глотку, стараясь произносить непонятное слово в точности, как часовой.
Черт знает, что оно значило. Может «шухер!», а может просто «Эй, ты чего?».
Так или иначе, сработало.
Дверь приоткрылась, высунулась усатая башка, сердито что-то крикнула в темноту. Вероятно: «Какого беса ты разорался?»
Было очень удобно взять болвана сбоку двумя пальцами за кадык, выдернуть из дверного проема и швырнуть со ступенек вниз, ну а там клиента принял Васька Булошников. Кулачина у него — никакой свинчатки не надо.
Ничего так получилось, довольно тихо. А главное, дверь теперь была открыта.
Туда-то Никашидзе и ввинтился.
Богато, но скучно, определил он про себя убранство дома.
Дубовая обшивка, тусклые картинки на стенах, всюду цветы в горшках и кадках. Ну да — ведь Зоммер ботаник, любитель экзотических растений.
Наверх вела лестница с ковром тоскливой расцветки. Никашидзе подумал, что когда ему надоест лихая служба и он женится на богатой невесте, в доме у него всё будет не так. Жить надо ярко, красиво, с блеском, с позолотой. Если ковры, так не черно-бурые, а желтые, красные и голубые.
— Не суйтесь! Не ваша работа! — шикнул он на своих напарников, которым тоже не терпелось попасть в дом.
Еще наделают шуму, черти косолапые.
Никашидзе прислушался.
Откуда это бубнеж доносится?
Ага, из-под лестницы!
Прошуршав каучуковыми подошвами по ковру, «волкодав» замер у приоткрытой дверцы, за которой находилась комната — очевидно, предназначенная для охраны.
Там находились двое. О чем они говорят, Никашидзе понять не мог, но по мелодичности речи догадался, что это итальянский.
Очень осторожно заглянул внутрь.
Один чернявый, рубаха расстегнута на волосатой груди, из-под мышки торчит рукоятка «маузера». Другой наклонился над столом, читает газету. Кобура на поясе, застегнутая. Да хоть бы и расстегнутая, это ничего бы не изменило. Не надо поворачиваться спиной к двери, когда находишься в карауле.
Агент сделал три быстрых шага. Чернявого рубанул ребром левой по уху, второго успокоил ударом свинчатки. Никашидзе одинаково хорошо владел обеими руками.
Посчитал улов. Двое в саду, трое здесь. А всего должно быть шестеро. Где последний?
Специалист по захватам вернулся в прихожую. Позвал шепотом:
— Булка! Сюда!
Ткнул пальцем в сторону каморки. Это было работой Булошникова: еще раз, для верности, стукнуть оглушенных охранников; связать, засунуть кляпы и отнести в сад, к остальным.
Тем временем Никашидзе взлетел по лестнице на второй этаж.
На площадке пустые кресла. Дальше коридор, двери. Одна открыта.
Вот он шестой, голубчик. Сидит, чаечек пьет. Ну-ну, приятного чаепития.
С последним «волкодав» особенно осторожничать не стал. Вошел в дверь спокойно, не крадучись, поглядел охраннику в ошеломленные глаза — и влепил точнехонько между ними.
Снова «бис»
Отпев всю программу, на второй «бис» Алеша спел «Не уезжай ты, мой голубчик!» — тем более что слушатели, запомнившие эту трогательную песню со вчерашнего дня, просили: «Голюбсик! Голюбсик!»
— «Скажи-и ты мне, скажи-и ты мне, что любишь меня, что любишь меня!» — так убедительно просил певец Клару, что та не выдержала, закивала.
Ее гнусный кавалер давно уже не смотрел в потолок. И вина больше не пил. Он сидел мрачнее тучи, переводя взгляд со своей дамы на солиста и обратно. Почуял что-то. Ну и пусть бесится, упырь ушастый.
Кажется, и Клара, покоренная мастерством певца, забыла об осторожности. Когда он закончил, она вскочила и громче всех захлопала, закричала: «Романов, фора!»
Довольный ходом концерта Козловский кинул взгляд на часы и одобрительно пробурчал:
— Пой, ласточка, пой.
Но лицо солиста вдруг померкло. Клара обнимала поэта за плечо, говорила ему что-то ласковое и гладила по щеке — точно так же, как прошлой ночью Алешу!
О, женщины…
Опустив голову, Романов горько-горько запел:
— «Зачем, зачем тебя я встретил, зачем тебя я полюбил…»
Крепость взята!
Последний боец гарнизона был сражен. Все шестеро, бережно спеленутые Булошниковым, лежали рядком в саду, близ оранжереи.
— Чисто младенчики, — по-бабьи подперев щеку, сказал Василий, полюбовался результатом своей работы и поспешил назад в дом.
Там сосредоточенный Лютиков доставал из сумки орудия своего утонченного мастерства: сверла, молоточки, отверточки. Каждый инструмент был любовно завернут в бархоточку.
Наверх идти было рано — Никашидзе позовет, когда надо.
А вот и он.
Грузин появился на верхней площадке, подмигнул, поманил рукой.
Втроем они прошли по длинному коридору, «волкодав» показал на приоткрытую щелку двери, прошептал:
— Там Царь Кащей над златом чахнет. Булошников заглянул, но никакого царя не увидел, злата тоже.
В уютной комнате, все стены которой были заняты книжными полками, сидел старичок-архивариус в своем кресле на колесиках, перебирал на столе бумажки.
На вошедших незнакомцев он уставился с ужасом, стал тыкать пальцем в кнопку звонка.
— Поздно, милый, — жалеюще сказал ему Василий.
А Никашидзе, который умел объясняться по-всякому, положил инвалиду на плечо руку и задушевно спросил;
— Комната секрета, ферштеен?
Дедок залопотал что-то по-своему, головенкой замотал. Дурачком прикинулся.
Гога кивнул: давай, мол, Вася. Твой номер.
Бережно, чтоб не поломать хрупкие косточки, Василий взял калеку за цыплячьи ноги, выдернул из кресла и стал держать головой книзу. Вес был ерундовский.
Никашидзе присел на корточки, чтоб глядеть архивариусу в глаза.
— Ну, дедуля, где комната с секретом? Давай, парле, не то Вася пальчики разожмет.
А Лютиков пока скучал. Прошелся по комнате, трогая всякие разные безделки: бронзовую чернильницу, пресс-папье, часы на камине. Остановился у комода с запертыми ящиками. Зевнув, стал открывать пустяковые замки ногтем. Внутри ничего интересного не было. Лютиков рассеянно помахал фомкой, сковырнул с комода ручки — просто так, для разминки.
Но протомился он не сильно долго.