Оттрепать бы стерву как следует, да какое там, Аой еще на самой заре домой ушла. Одно Куэмону и осталось — зверем рыскать по лагерю и на парней своих орать: не совестно ли, дескать, быть такими трусами и олухами?! Сгоряча он даже подумывал запретить Аой в банду наведываться. Но потом вспомнил про бесплатные любовные утехи, прикинул, что люди его, с их-то взглядами на вещи, без женщины вытворять станут, и решил: лучшее лекарство от страха — действие. Собрал всех вольных молодцев (одного сопляка Хачиро, как водится, лагерь стеречь оставил) и отправился с ними на дело, путников подстерегать.
Вернулись бандиты не скоро, уж после полудня, и, ясное дело, все истории о призраках и драконах к тому времени были, почитай, позабыты. Хачиро к ручью послали, воды набрать, — надо ж было как-то рис к ужину сварить! Взял он деревянную кадушку и пошел через лес к ближнему роднику, давно разбойниками облюбованному.
Предзакатное солнце просвечивало сквозь листву, тонкие золотые лучики змейками плясали на древесных стволах. Чаща насквозь пропиталась пряным, густым ароматом опавшей хвои. Лес шумел, жил своей потаенной жизнью. Счастливый Хачиро шел вприпрыжку и насвистывал на ходу старинную крестьянскую песенку, размахивая в такт мелодии пустой кадушкой. Потом и вовсе замурлыкал себе под нос:
Глупая песенка — ну и что? Сколь уже веков ее все матери в селениях японских поют, обучая маленьких дочек, как правильно рис варить! Хачиро оттого песенку эту наизусть и запомнил, что матушка ее частенько сестренкам пела, а девчушки, вокруг собравшись, от восторга пищали и в ладоши хлопали — особенно в конце, где про крышку говорится. Славный голос был у матушки… В деревнях японских дома маленькие, а семьи большие и крепкие, и все привыкли держаться вместе, хоть в радости, хоть в горе. Незвано вспомнившиеся, мать, дом и близкие заставили паренька резко оборвать песню. Последние веселые слова застряли в горле. Глаза медленно наполнились слезами.
— Мама, — прошептал Хачиро, — мамочка…
Однажды в провинцию Удзен, где родился и рос Хачиро, пришла война. Всем известно: война — лишь другое название для безумия. Вот и ворвавшаяся в родную деревню Хачиро война принесла с собой безумие и ужас. А начался тот страшный день совершенно обыкновенно — не хуже и не лучше любого другого в куценькой мальчишеской его жизни. Поднялись спозаранку, позавтракали все вместе — матушка суп подала да рис, от ужина вчерашнего оставшийся. Отец, как всегда, ел молча, братья старшие с сестренками болтали, пересмеивались. Сколько потом Хачиро случившееся вспоминал, и всегда казалось ему: странно, что ничто не упреждало грядущего ужаса. Ну, сон бы ему накануне страшный привиделся, что ли. Предчувствие скверное настигло бы. Хоть бы облака черные на небо набежали, гроза бы разразилась! Так ведь нет, ничего такого в помине не было.
Самый обычный день. Обычнее, верно, и не вообразить. Он разругался с сестрами, и самый старший брат привычно отвесил малышу крепкий подзатыльник. Необидно стукнул, любя. Скорее, просто дал младшенькому понять, что за поведением его следит, но больно делать не собирается. Зато отправил Хачиро в наказание в бамбуковые заросли — молодые побеги собирать. Это, сказал, отучит его девочкам хамить. Сестры расхохотались, зазвенели колокольчиками, а у Хачиро жарко запылали щеки и уши. Обидно! Собирать молодые побеги бамбука — такэмоно[23] — работа женская!
Хачиро попытался было поныть, но старший брат наказания отменить и не подумал. Не хотелось слушаться, а придется — ведь в иерархии семейной — сложной, многоступенчатой — младший ребенок, хоть и мальчик, стоял ниже всех. Ему и вовсе-то приказ старшего из братьев обсуждать не полагалось, а он, пользуясь положением всеобщего любимца, еще к отцу ябедничать побежал.
Батюшка Хачиро суровый вообще-то был человек, молчаливый, но детей своих любил до исступления. Сейчас юный разбойник уже понимал: родитель его точь-в-точь напоминал тех отцов, о которых в крестьянских сказках земли Ямато рассказывают.
Прижавшись к его коленям, мальчишка захныкал:
— Батюшка, старший братец меня такэмоно собирать идти заставляет! Что я, девчонка, что ль?!
Отец Хачиро поднес ко рту миску. Степенно, неторопливо допил последние глотки густого супа. А после, ставя миску на столик, сказал спокойно:
— Коли ссоришься с девочками да обижаешь их, так женская работа для тебя в самый раз будет.