Атаки не получилось. Кадзэ вновь пустил в ход кириотоши, только на сей раз клинок его вонзился уже в тело молодого самурая. Изумленный юноша отскочил и растерянно воззрился на свой бок, где по шелку нарядного кимоно медленно расползалось багрово-красное пятно. Губы его скривились. Уронив меч, молодой воин схватился за рану. Чуть пошатнулся. И упал на колени, дрожа от боли и неожиданно накатившей слабости.
— Глупец! Мальчишка! — орал Кадзэ с наслаждением. — Птенец неоперившийся, не рановато ль тебе рисковать своей жизнью столь же нелепо, как это делаю я? Пойми, тебе-то есть что терять! Да у тебя на такие опасные игры ни ума недостает, ни опыта! Ишь ты, нашел себе развлечение — по дорогам он мотается да незнакомцев на смертный бой вызывает! Да ты еще не способен определить уровень противника даже во время тренировочного поединка на деревянных мечах! Щенок! Во время настоящего боя насмерть один взгляд, одно движение пальцем решают порой, победить тебе иль погибнуть. Слишком сложно для сопляка без капли опыта. И судить еще берется!.. Ладно. Молю Милосердную Каннон, чтоб не задел я тебе какого-нибудь жизненно важного органа. И так-то сдерживался, как незнамо кто, лишь бы тебя, щенка, ранить, а не убить ненароком. Слишком много я трупов за спиной своей оставил в провинции этой проклятой, тошнит от убийств бесконечных. И уж точно не имею я желания присоединять к прочим убитым еще и малолеток вроде тебя — таких, что по молодости да по глупости возможностей своих истинных еще не знают и бойцами великими себя мнят! — Покосившись в сторону хозяина постоялого двора и служанки, он махнул рукой: — Отведите его в гостиницу и вызовите лекаря. Будет жить как миленький, только кровь побыстрее остановить надо. Поторопитесь!
Девица и хозяин и верно заторопились. Скорехонько, как велено было, подбежали и на себе потащили юного самурая, бледного как смерть от потери крови и хлесткой отповеди Кадзэ, в дом. Отерев клинок катаны о рукав кимоно, Кадзэ тоже побрел за ними следом. Шествие замыкали старуха и ее оживленно переговаривающаяся маленькая свита.
Вернувшись в залу, Кадзэ молча сел, взял свою миску и принялся за остывшую кашу.
Прочие гости — все трое — тоже взялись за еду. Впрочем, теперь наглая старуха держалась осторожнее, в фамильярности с Кадзэ вступать не спешила. Иное дело — прислужница. Та, убирая поднос и миску со столика завершившего трапезу самурая, склонилась сколь можно ближе и зашептала заговорщически:
— Какой поединок был прекрасный — глаз не оторвать! Так вы помните, господин: ночью, когда все уснут, я к вам приду. Ох и отблагодарю ж я вас за все добро и благородство ваше, ох и отблагодарю!..
Кадзэ не ответил, храня на лице пристойно-каменное выражение. Но после — девица, собравши все подносы, миски и палочки, уж удалилась на кухню — он все ж таки решил осмотреть предоставленную ему комнату. Ничего особенного, но чистенько. Футон на полу расстелен заранее. Деревянный валик для головы[32] тоже поставлен. Хороший валик — шея во сне не затечет. Комната крошечная, а посему ей вполне хватает бледного света единственной свечи, вставленной в бумажный фонарик. А впрочем, чего придираться? Обычный размер японской спаленки на постоялом дворе средней руки — клетушка на несколько татами — хватило бы, спать ложась, места и ноги вытянуть, и головой о стену не стукнуться, да и все. Ему повезло еще. Комната аж в четыре татами. Лучшую в гостинице, верно, отвели. Маленькая, но уютная — чего страннику одинокому еще желать?
Минутку Кадзэ посидел на пороге, не без любопытства соображая — интересно, а хватит в этой игрушечной спаленке места не только одинокому страннику, но и пылкой служанке? Наклонился. Задул свечу. На футон, впрочем, укладываться не стал — к чему? Просто подождал немножко, пока глаза к темноте не привыкнут, а после встал и раздвинул скользящие створки седзи. Вышел на общую веранду, огибающую здание постоялого двора, и направился в дальний ее угол — туда, где уборная мужская помещалась.
Уборная была чуть поодаль от веранды отгорожена — жалкий закуток, отграниченный двумя низенькими ширмами бамбуковыми. Но опять же — бедненько, зато чистенько. Пол земляной не песком — свежими сосновыми ветвями и иголками хвойными устлан. Мужчине естественные надобности отправлять удобно — стоит себе на веранде и отливает на ароматную хвою. А ветки да иголки, между прочим, меняются не реже, чем раз в два-три дня. И пол устилается свежей хвоей, чтоб, значит, запах приятный не пропадал. Впрочем, женщинам труднее, им с веранды не помочиться. Хотя… кто ж его знает? Не поклялся бы Кадзэ, что не отпихнет его сейчас локтем, дабы не лез без очереди, решительная престарелая дама, затеявшая страшное дело кровной мести. Но правда, и ей вниз спускаться придется. Нелегко! Однако, опять же, спуститься придется и самому Кадзэ, реши он отправить надобности более серьезные…
32
Деревянный отполированный валик в традиционной японской культуре служил подушкой. Очень удобное изобретение, позволяющее во сне избежать напряжения на шею и затылок.