Красивой хламиды тяжелые складки Упали одна за другой…Так в улье шумящем вкруг раненой матки Снует озабоченный рой.
Помещик и садовник
Помещику однажды в воскресенье Поднес презент его сосед. То было некое растенье,Какого, кажется, в Европе даже нет.Помещик посадил его в оранжерею; Но как он сам не занимался ею (Он делом занят был другим: Вязал набрюшники родным),То раз садовника к себе он призывает И говорит ему: «Ефим!Блюди особенно ты за растеньем сим; Пусть хорошенько прозябает». Зима настала между тем.Помещик о своем растенье вспоминает И так Ефима вопрошает: «Что? хорошо ль растенье прозябает?»«Изрядно, – тот в ответ, – прозябло уж совсем!»
Пусть всяк садовника такого нанимает, Который понимает, Что значит слово «прозябает».
Безвыходное положение
г. Аполлону Григорьеву, по поводу статей его в «Москвитянине» 1850-х годов[10]
Толпой огромною стеснилися в мой умРазнообразные, удачные сюжеты,С завязкой сложною, с анализом душиИ с патетичною, загодочной развязкой.Я думал в «мировой поэме» их развить,В большом, посредственном иль в маленьком масштабе.
И уж составил план. И к миросозерцаныоВысокому свой ум стараясь приучить,Без задней мысли, я к простому пониманьюОбыденных основ стремился всей душой.Но, верный новому в словесности ученью,Другим последуя, я навсегда отверг:И личности протест, и разочарованье,Теперь дешевое, и модный наш дендизм
И без основ борьбу, страданья без исхода,И антипатий болезненной причуды!А чтоб не впасть в абсурд, изгнал экстравагантность…Очистив главную творения идеюОт ей несвойственных и пошлых положений,Уж разменявшихся на мелочь в наше время,Я отстранил и фальшь и даже форсировкуИ долго изучал без устали, с упорствомСвое, в изгибах разных, внутреннее «Я».Затем, в канву избравши фабулу простую,Я взгляд установил, чтоб мертвой копировкойЯвлений жизненных действительности грустнойНаносный не внести в поэму элемент.И технике пустой не слишком предаваясь,Я тщился разъяснить творения процессИ «слово новое» сказать в своем созданье!..
С задатком опытной практичности житейской,С запасом творческих и правильных начал,С избытком сил души и выстраданных чувств,На данные свои взирая объективно,Задумал типы я и идеал создал;Изгнал все частное и индивидуальность;И очертил свой путь, и лица обобщил;И прямо, кажется, к предмету я отнесся;И, поэтичнее его развить хотев,Характеры свои зараней обусловил;Но разложенья вдруг нечаянный моментНастиг мой славный план, и я вотще стараюсьХоть точку в сей беде исходную найти!
В альбом красивой чужестранке
Вокруг тебя очарованье.Ты бесподобна. Ты мила.Ты силой чудной обаяньяК себе поэта привлекла.Но он любить тебя не может:Ты родилась в чужом краю,И он охулки не положит,Любя тебя, на честь свою.
Стан и голос
Хороший стан, чем голос звучный, Иметь приятней во сто крат. Вам это пояснить я басней рад.
Какой-то становой, собой довольно тучный, Надевши ваточный халат, Присел к открытому окошку И молча начал гладить кошку.Вдруг голос горлицы внезапно услыхал…«Ах, если б голосом твоим я обладал, — Так молвил пристав, – я б у тещи Приятно пел в тенистой рощеИ сродников своих пленял и услаждал!»А горлица на то головкой покачалаИ становому так, воркуя, отвечала: «А я твоей завидую судьбе: Мне голос дан, а стан тебе».
Осады Памбы
Девять лет дон Педро Гомец,По прозванью Лев Кастильи,Осаждает замок Памбу,Молоком одним питаясь.И все войско дона Педра,Девять тысяч кастильянцев,Все, по данному обету,Не касаются мясного,Ниже хлеба не снедают;Пьют одно лишь молоко.Всякий день они слабеют,Силы тратя по-пустому.Всякий день дон Педро ГомецО своем бессилье плачет,Закрываясь епанчою.Настает уж год десятый.Злые мавры торжествуют;А от войска дона ПедраНалицо едва осталосьДевятнадцать человек.Их собрал дон Педро ГомецИ сказал им: «Девятнадцать!Разовьем свои знамена,В трубы громкие взыграемИ, ударивши в литавры,Прочь от Памбы мы отступимБез стыда и без боязни.Хоть мы крепости не взяли,Но поклясться можем смелоПеред совестью и честью:Не нарушили ни разуНами данного обета, —Целых девять лет не ели,Ничего не ели ровно,Кроме только молока!»Ободренные сей речью,Девятнадцать кастильянцев,Все, качаяся на седлах,В голос слабо закричали:«Sancto Jago Compostello![11]Честь и слава дону Педру,Честь и слава Льву Кастильи!»А каплан его ДиегоТак сказал себе сквозь зубы:«Если б я был полководцем,Я б обет дал есть лишь мясо,Запивая сантуринским».И, услышав то, дон ПедроПроизнес со громким смехом:«Подарить ему барана;Он изрядно подшутил».
вернуться
10
В этом стихотворном письме К. Прутков отдает добросовестный отчет в безуспешности приложения теории литературного, творчества, настойчиво проповеданной г. Аполлоном Григорьевым в «Москвитянине».