Но на этот раз философ поощрительно улыбнулся:
– А вы сообразительны. Сообразительным, по Аристотелю, является человек, который легко находит средний термин. Видите ли, по Аристотелю, каждое суждение имеет большую посылку, малую посылку и вывод. Например, если я скажу: «Идет туча, значит, будет дождь» – то… – он на мгновение замолчал и косо глянул на Павлова с лукавым интересом кота, почти поймавшего мышь.
– То… то есть – туча означает дождь – это и будет средний термин?
– Вот видите, я же говорю, что вы сообразительны. В буддийской же логике суждение состоит из пяти высказываний. Например, известная русская поговорка «нет дыма без огня» может быть построена следующим образом: на этой горе огонь – раз, ибо там дым – два, нет дыма без огня, сравни кухню – три, и здесь так же – четыре, стало быть, это так – пять. Ведь так, не правда ли?
– Так, – обескураженно согласился Павлов. – Но… так много и так подробно…
– Да, так много и так подробно, потому что выводы нужно делать не только для себя, но и для другого, не правда ли?
– Правда.
– А знание для буддиста – это не наш идеальный предмет, а событие мысли, которое случается во времени. И ум устанавливает связи этих событий и хранит их в памяти. Поэтому всякое знание – это знание именно там, где оно есть, и именно в сопутствии с тем, с чем оно есть.
– Да, да, я понимаю, – Павлов незаметно постарался податься вперед, ибо чувствовал, что уже перестает что-либо понимать, и глубина пролетов под ним становилась настоящей бездной.
– И если кто-то не будет соблюдать все правила построения знания, то может случиться так, что слова не будут сообщать никакого смысла, – будто чувствуя его состояние, с легкой усмешкой продолжал философ, – ведь язык вполне в состоянии выражать то, чего нет.
– Да-да, – вдруг приободрился Павлов. – Например, сейчас нет, а сто лет назад было… – рискнул он сыграть ва-банк, в то же время опасаясь потерять едва забрезжившее понимание.
Сосед тотчас тоже подался вперед, точно повторив его недавнее движение.
– Верно. Но это все-таки есть, если это есть не только для вас, но и еще для кого-то… – Последние слова прозвучали для Павлова как гром, и, словно уловив растерянность собеседника, философ перевел разговор: – Вы читаете по-английски?
– Нет, – истина стремительно улетала вниз, в пролет.
– Жаль, Щербатский все труды писал на английском. Впрочем, недавно у нас вышел небольшой двухтомник его работ на русском. Посмотрите…
– Хорошо, спасибо, непременно, – как за спасительную соломинку, ухватился за это предложение Павлов.
– А вообще, он действительно оказал немалое влияние на Запад. Да вот хотя и неожиданный, но весьма наглядный пример – Владимир Владимирович.
– Но ведь он, как я помню, учился на юридическом, – пробормотал Павлов, у которого уже гудела голова.
Однако философ щедро пропустил его слова мимо ушей:
– Да и всего-то посетил Федора Ипполитовича один раз, еще в Тенишевке, с батюшкой, и сам англоманом был первостатейным с детства – ан нет, проняло, проняло и, главное, запомнилось. И до конца дней, видимо, не отпускало. А в Штатах тем более. Ну, ежели вопросов больше не имеете, не смею вас дальше задерживать. И, будто взмахнув крыльями, человек соскочил с перил и исчез за ближайшим углом. И только рядом с Павловым еще некоторое время стояло тепло, как от остывающей печки.
Глава 17
Маруся долго стояла на крыльце Ярославной, хотя ей не было видно с него ни дороги, ни машины. Да к тому же ни солнца, ни ветра не было и в помине, и не к кому было ей обратить свои тоскующие жалобы.
все-таки осторожно прошептала она холодному дождю, невесело рассмеялась и зашла в дом. Дом этот то ли из-за своей ветхости, то ли потому, что Маруся так или иначе была в нем все-таки не родной, всегда успевал приобрести нежилой дух даже за пару дней хозяйского отсутствия. Вот и сейчас в нем все выглядело остылым и чуждым, и она еще долго бесцельно тыкалась по углам. И, будучи не в силах отвязаться от пришедшего на ум малороссийского соловья, бормотала Маруся на разных языках начало его завета: