Конец октября – время в Полужье никакое. Уже отгремели воспетые багрец и золото, и еще не заиграл настоящий морозец; все сыро, неопределенно, туманно, все подплывает в серой грязи суглинков, народ мрачен от погоды и начинающегося зимнего безделья. Само небо, редко поднимающееся выше ближайшей вышки мобильной связи, не дает как следует распрямиться, и потому все согбенно и пригнуто.
Однако именно в эти унылые дни, когда блистательная столица бесится с жиру от всевозможных фестивалей, присваивая себе даже такие исконно сельские ценности, как хлеб и молоко, вокруг Оредежи тоже вспоминают, что не лыком шиты, и устраивают свой праздник – картофельный. И плод этот, раскинувшийся на всем протяжении от деревянной церковки до травяного дивана,[90] настолько крутобок, шишкаст и основателен, что кажется плоть от плоти породившей его земли. Но то тут, то там оттенки картошки от нежно-сиреневого до прозрачно-жемчужного прерываются зеленью нераспроданных яблок, черной блошиной россыпью семечек и порой белыми и рыжими всполохами домашней птицы. Все мирно и тихо, не гремит музыка, не мечутся аршинные куклы, и только редкие посетители не спеша переходят из одного ряда в другой.
Высокая женщина медленно обходила живописно расставленные ведра, но даже постороннему взгляду было видно, что она ищет отнюдь не картошки. Она то и дело оглядывалась, а иногда просто смотрела куда-то в никуда, за черные деревья парка. Тем не менее она неизбежно приближалась к птичьему ряду, и лицо ее становилось оживленней. Но она так долго бродила среди трепещущих, словно живые, клеток, что бабки, поначалу обрадованные потенциальным покупателем, теперь разозлились этим бесцельным шатанием и посматривали злобно и недоверчиво.
Наконец, женщина села на пустой ящик, обняла себя за худые плечи и застыла, будто заснула. О ней скоро забыли, тем более что появился новый покупатель – молодой человек в дорогой куртке и высоких, еще дороже, сапогах. Он быстро обошел птичьи ряды и громко, но разочарованно обратился к бабке, показавшейся ему главной:
– А что, больше птицы нет?
Та возмутилась и царским жестом указала на орущую пеструю братию:
– Какого тебе еще рожна, милок?
– Мне бы петуха… только совсем рыжего, красного, чтобы как огонь.
При этих словах сидевшая женщина очнулась и порывисто подалась вперед, но было видно, что на половине этого движения она остановила себя.
– Красные – они злые, милок, возьми лучше разноцветного.
– А красных, значит, нет? Мне в подарок… то есть долг… – пробормотал он как-то уж совсем виновато.
Старуха насторожилась.
– Нет, – твердо ответила она. – Уж коли такая нужда, поезжай в Выру, там…
– Там теперь тоже нет.
Женщина зажмурилась, словно от боли, и, стараясь двигаться как можно незаметнее, осторожно отошла за ближайшее дерево.
– А собак у вас тоже нет? Ну, щенков я имею в виду?
Старуха посмотрела на покупателя уже с любопытством. Явно городской, богатый, а глаза за стеклами очков грустные, даже растерянные, и на левом виске бьется маленький, но, видно, глубокий шрам.
– И кутят нет. Этого добра и так по деревням бегает пруд пруди, кто их покупать будет? Тебе ведь небось породистого?
– Нет-нет, самого простого, дворнягу, покрупнее только… Я заплачу.
Бабка развела руками, и молодой человек побрел к станции, низко опустив короткостриженую голову.