— И что, по-твоему, это было — секс или любовь?
— И то и другое.
— Как глава с двумя заголовками?
— Скорее как книга, которую надо прочесть, чтобы узнать, чем она заканчивается.
«Разве такое может закончиться?» — удивилась Бронуин.
Ее мысли вернулись к Ноэль, и она ощутила укол раскаяния. Пока она валялась голышом в постели, ее сестре грозила смертельная опасность. Надо что-то сделать, хотя бы предостеречь Ноэль. Но как? Если она просто повторит слова Данте, Ноэль спросит, откуда ей это известно. Значит, под угрозой окажется Данте. А если об этом узнает отец, он никогда не простит ее.
— Мне пора, — вдруг заявила она.
— Куда?
— К сестре.
— Прямо сейчас?
— Это очень важно. — Она вскочила и схватила с пола джинсы.
Данте привстал, явно желая переубедить ее. Наиболее красноречиво об этом свидетельствовал его орган, который опять начал пробуждаться к жизни. Но вдруг Данте пожал плечами, сел и вынул из тумбочки ключи от машины.
— Идем, — сказал он. — Я подвезу тебя.
Краткие свидания с дочерью стали для Ноэль почти привычными. Приходя в здание суда, она заставала там терпеливо ждущую Эмму. К груди девочка прижимала любимую плюшевую собаку, с худеньких плеч сползали лямки розового рюкзака с изображением Барби. Едва завидев мать, Эмма расцветала улыбкой, как утром на Рождество, стремглав бежала к двери и бросалась в объятия Ноэль. В сравнительном уединении отведенной для встреч комнаты они первые минут пять — десять только и делали, что обнимались и обменивались радостными возгласами. Эмма усаживалась на колени Ноэль, прижималась к ней, как в раннем детстве, иногда даже принималась сосать пальчик. А еще она просила читать ей самые детские книжки из тех, что Ноэль приносила с собой. Ее излюбленным чтением стали рассказы доктора Сюсса [4]«Зеленые яйца с ветчиной».
— «Больше всего я терпеть не могу зеленые яйца и ветчину!» — воодушевленно повторяла Эмма, как попугай.
Когда Ноэль наконец находила в себе силы отпустить дочь, они садились или ложились на ковер и в оставшееся драгоценное время просто играли. Чаще всего они разыгрывали сценки из жизни с куклами из рюкзака Эммы (ведущая роль, разумеется, всегда доставалась Барби, и чем ярче она была одета, тем лучше). Когда девочке надоедали куклы, на помощь приходил целый пакет книг и игрушек, присланный Триш. Последним, но чрезвычайно важным был обряд с мороженым. Ближе к завершению встречи Ноэль клала перед Эммой меню кафе-мороженого, Эмма несколько минут старательно изучала его и наконец останавливала выбор на своем давнем любимце, мятном мороженом с крошками шоколада.
Но как только мороженое было съедено, начинались слезы и мольбы. Предвидя это, Ноэль сжималась от страха, а по дороге домой не могла удержаться от слез. Это было страшнее предстоящих бессонных ночей. Но сегодня по какой-то причине расставание вышло особенно тягостным. Эмма, которая всего несколько минут назад оживленно перебирала фигурки животных в коробке, мгновенно залилась слезами и сразу же перешла к просьбам и уговорам.
— Я хочу с тобой! — рыдала она. — Я не хочу ждать папу!
— Дорогая, я тоже хотела бы увезти тебя с собой, — уверяла Ноэль, сама готовая расплакаться. Она усадила Эмму на колени, впитывая ее запах, ни с чем не сравнимый аромат ребенка, который она узнала бы даже в кромешной темноте. — Но пока судья не разрешает.
Во время предыдущей встречи она объяснила Эмме, что происходит, в выражениях, доступных пониманию ребенка. Она рассказала, что есть люди, в том числе и папа, которые думают, что бабушкин дом — не лучшее место для Эммы, поэтому сначала придется убедить их, что это отличный дом. Но никакие рассуждения не успокаивали Эмму: она отчаянно тосковала по матери.
— Я не люблю папу! Он плохой! — всхлипывала она.
Ноэль встревожилась.
— Папа плохой? Почему?
— Он не разрешает мне звонить тебе! Я просила! Я сама могу набрать номер, я помню его. Но он рассердился и начал кричать. — Эмма подняла опухшее, покрасневшее от слез личико. Ноэль с трудом удерживалась, чтобы не подхватить дочь на руки и не унести ее отсюда — и плевать на судью и на дуру в соседней комнате, толстуху с поросячьими глазками.
— А бабушка Герти? Она тебе нравится? — Ноэль стоило нечеловеческих усилий произнести эти слова спокойно.
— Иногда она возит меня на детскую площадку. — Всхлипы Эммы начали затихать.
— И в другие места тоже? — Ноэль вспомнилось, как большой белый «кадиллак» ее свекрови колыхался на ухабах дороги, ведущей к будущему торговому центру.
Эмма закивала, покачивая ногой в носке.
— Но там, где хоронят людей, мне не нравится.
Ноэль мгновенно насторожилась.
— Она возила тебя на кладбище?
Эмма закивала головкой, ее косички запрыгали.
— Туда, где лежит дядя Бак. Бабушка говорила, что сначала мертвых уносят на кладбище, а потом они попадают на небо.
Ноэль похолодела. Ей до сих пор не давали покоя увядающие розы на могиле Коринны. Их мог принести только один человек — Гертруда. Но почему? Коринна — не более чем давнее воспоминание, Роберт сам заявил, что почти не помнит ее.
В тот день, когда Ноэль с матерью побывали на кладбище, по дороге домой Мэри рассказала ей об отчете о вскрытии, где говорилось, что к моменту смерти Коринна была беременна. Возможно, именно поэтому Гертруда, сентиментальная до мозга костей, скорбела о потере внука, пусть даже неродившегося. Но почему она выбрала белые розы, как для Бака?
— Бабушка отвозила на кладбище цветы? — спросила Ноэль.
— Ага.
— Розы?
Эмма снова кивнула и положила головку на плечо Ноэль. Она уже успокоилась, только изредка всхлипывала.
— Папа говорит, что скоро у меня будет черепашка.
Ноэль порадовалась стремительной смене настроений малышки: она уже забыла о недавних слезах и счастливо улыбалась, предвкушая подарок.
— Черепашка? Замечательно!
Эмма перестала покачивать ногой.
— Мама, а что такое аколичка?
Ноэль поняла, что Роберт обсуждал ее с родителями в присутствии Эммы.
— Алкоголичка, — спокойно поправила она. — Это такая болезнь, Эм. Вроде аллергии. От алкоголя, который есть в вине, некоторые люди болеют. — Она глубоко вздохнула. — Твоя мама алкоголичка. Поэтому папа за ужином пьет вино, а я — нет.
— Дедушка говорит, что ты слишком сильно больна, чтобы жить со мной. — Дочка уставилась на Ноэль широко открытыми глазами. — Мамочка, это правда?
Ноэль прижалась щекой к макушке Эммы и дрогнувшим голосом ответила:
— Нет, детка. Ничто в мире не помешает мне быть рядом с тобой. Подожди еще немного, скоро мы будем вместе все время. Клянусь тебе.
Она сжала ручонку Эммы и перекрестила девочку. Ей вспомнилось, как она смотрела на распятие, сидя на бесконечных воскресных службах рядом с бабушкой. В детстве ей и в голову не приходило, что когда-нибудь у нее будет своя дочка, вообразить ее было труднее, чем Бога. А теперь Ноэль думала: «Значит, Бог есть, потому что иначе я не вынесла бы этого ужаса. Я давным-давно сошла бы с ума».
У двери она сумела с улыбкой обернуться и помахать дочери. Эмма, которую держала за руку социальный работник, помахала в ответ. Девочка с блестящими темными косичками показалась Ноэль самым маленьким солдатом в мире, участником ожесточенной битвы, смысла которой она не могла постичь.
Ноэль спускалась с крыльца понурив голову, потому не сразу заметила сестру. Бронуин окликнула ее, и Ноэль испуганно обернулась. Ее сестра стояла на залитом солнцем тротуаре, прикрывая глаза ладонью.
— Как здорово, что я тебя застала! А я боялась, что ты уже ушла. — Бронуин напоминала стройную газель в мешковатых джинсах и тенниске.
— А в чем дело? — спросила Ноэль, стараясь придать голосу беспечность.
— Мне надо поговорить с тобой. Ты очень спешишь?
— Куда мне спешить? Домой, чистить зубы? — Ноэль невесело усмехнулась. Меньше всего она была расположена к болтовне с сестрой. С другой стороны, что толку оплакивать свою судьбу? На собрании анонимных алкоголиков вчера вечером она припомнила нечто важное, о чем почти забыла: порой можно помочь самому себе, помогая кому-то другому. — Хочешь, посидим в парке? — предложила она.
4
Доктор Сюсс — псевдоним Теодора Сюсса Гайзела (1904–1991), писателя и иллюстратора многочисленных книг для детей.