Объясняя свой уход, Спадон оставил записку, которую прикрепил к матросской куртке рыболовным крючком. Но когда лед вокруг тела растопили, вода растворила чернила, и от послания осталось несколько первых слов: «Я знаю, кто». И это все. Он знал. Знал, кто. Кто что? Ну и что из этого? Знание его не спасло.
Старуха, ни у кого не спрашивая разрешения, вернулась в школу. Из окон классной комнаты порой можно было видеть ее прямую, как палка, фигуру и серое лицо с неподвижным, лишенным всякого выражения взглядом. Девочки и мальчики, испуганные и скованные, слушали ее рассказы о давно исчезнувшем мире, в котором они ничего не понимали. Многие, конечно, с оттенком грусти вспоминали об Учителе, воскрешая в своей юной памяти его улыбку и мягкий голос, а также знания современного мира, которые он старался им передать. Наверняка и Мила о нем думала. Доктор иногда встречал ее на улицах вместе с отцом. Меховой, в своем сдвинутом набок парике, всегда пьяный, держал ее за руку. Не так, как держат дочку, а как держат женщину, которую собираются затащить к себе, или пойманную добычу. И тогда Доктор отворачивался.
Вскоре с отъездом еще большего числа семей и детей не стало. В школе отпала надобность. Старуха перестала выходить из дома. Псина ее настолько состарилась, что уже с трудом волочила передние лапы и не могла выбраться дальше дворика, где обе теперь проводили все время, словно чего-то ждали. Интересно, чего?
В гавани рыбацких судов больше не было. Прибрежные воды Собачьего архипелага стали по-настоящему мертвыми. Рыба оттуда ушла, словно в воде завелась болезнь. Рыбаки тоже были вынуждены покинуть остров, чтобы добывать пропитание ловом, перебравшись в другие места, подальше от острова. Остались только старики, прожившие свою жизнь.
Все, что когда-либо возделывалось и приносило плоды, исчезло под потоками жирной лавы, которую следующей весной Бро извергал в течение двух дней. Неспешные тестообразные реки подступили вплотную к домам, изменив до неузнаваемости пейзаж: остров покрылся толстой морщинистой кожей, полностью уничтожившей былую географию.
Немногие виноградники и огороды, находившиеся на холме Росс[18], уцелевшие от наплывов магмы, высохли в последующие недели и уже больше не зазеленели. Бро выпил их соки, превратил в камень корни, отравил своим дыханием. Все, что веками составляло богатство и великолепие острова, превратилось в шеренги голых лоз на лысом холме, в серые пни, источенные термитами, или увядшие кустарники, на которые даже воробьи не садились. Городок был окружен со всех сторон высокими застывшими черными складками, будто другим морем, мертвым и твердым, бесплодным до скончания веков.
Кюре умер после пчел. Какое-то время он наблюдал за гибелью своих питомцев из-за отсутствия цветов, а значит, и пропитания. Каждое утро он находил возле ульев груды сухих телец с тонкими крылышками и собирал их в карманы сутаны. Возвращался он с пасеки весь в слезах и дома выкладывал трупики насекомых на кухонном столе. Постепенно возникал светло-коричневый маленький курган. Последние дни священник провел перед этой хитиновой пирамидой, не сводя глаз с мертвых пчел и молясь о спасении их душ. К Богу он вернулся – после произошедших событий, увидев в них справедливое возмездие, посланное Небесами, дабы покарать жителей острова, и в первую очередь самого Кюре за многолетние сомнения в его Гефсиманском саду[19].
Спустя три дня, проведенных в молитвах, Кюре сгреб на лопату мертвых пчел и сжег их в печке. Когда дело было сделано, он в облачении лег на постель. Умер Кюре ночью, сжимая в руках молитвенник и четки, лежавшие у него на животе; на закрытых глазах по-прежнему были очки с толстенными стеклами.
Как знать, найдется ли в раю, в который, возможно, Кюре еще немного верил, место для стадиона и соревнований по прыжкам в высоту, где, стоя на трибуне в компании нескольких пчел, он мог бы вечно любоваться стройными ножками и легкими фигурками молоденьких, до времени ушедших спортсменок, наслаждаясь их чувственно-грациозным полетом над смертью ради обретения новой жизни?
Церковь, казавшуюся чем-то вроде ковчега из-за недостроенного корабля, закрыли. В ковчеге, правда, никогда не было «каждой твари по паре», а теперь даже и Ноя не было.
Хотя великий потоп все же произошел.
Итак, мы подошли к концу. Вернее, я приблизился к краю бездны, рассказывая эту историю. Скоро она закончится. И тогда я отступлю назад, отползу, пропаду.
19
Гефсиманское моление Иисуса Христа, с точки зрения богословов, было выражением Его страха перед смертью, свойственного человеческой природе.