Я взял книгу и продолжал сидеть на столе, несмотря на то, что у меня сводило ноги и огонь в камине начал гаснуть. Около десяти часов вечера стало очень холодно, а в половине одиннадцатого огонь в камине совсем погас. Мой «подарок» встал, зевнул, потянулся и отправился под кровать, на лежавший там меховой ковер.
Я осторожно шагнул со стола на шкафик, со шкафика на каминную доску, а с нее на постель и, тихонько раздевшись, лег не вызвав раздражения в моем повелителе.
Еще не успел я заснуть, как услыхал шорох, и кто-то, забравшись ко мне на постель, придавил мне ноги. Бультерьер, очевидно, нашел, что на полу холодно, и решил воспользоваться всем, что было лучшего у меня в доме. Он свернулся у меня в ногах и притом так, что мне было очень неловко. Я хотел поправиться, но как только я чуть-чуть шевельнул ногою, собака так яростно вцепилась в нее, что только толстое шерстяное одеяло спасло меня от раны.
В продолжение целого часа старался я принять более удобное положение, передвигая ноги каждый раз только на волосок, когда наконец смог заснуть.
Ночью бультерьер несколько раз будил меня своим сердитым ворчанием. Он должно быть, был недоволен, что я шевелю ногами без его позволения, а один раз зарычал, повидимому, только из-за того, что я захрапел.
Утром я проснулся раньше Снэпа[1], — так назвал я бультерьера. Некоторым собакам довольно трудно подыскать имя; другие как будто сами дают себе имена, так легко их прозвать.
Итак, я проснулся в семь часов, но Снэп еще спал, и потому… мы встали в восемь. Он не обратил никакого внимания на слугу, затопившего камин, и позволил мне одеться не на столе. Уходя завтракать, я сказал бультерьеру:
— Многие на моем месте расправились бы с тобою с помощью хлыста, любезный друг, но я знаю средство получше. В настоящее время доктора одобряют лечение голодом. Я испробую его.
Может быть, это было жестоко с моей стороны, но я целый день не давал Снэпу есть. Дверь, в которую он царапался, пришлось потом перекрашивать. Но зато вечером он позволил мне накормить себя из рук.
Через неделю мы сделались друзьями. Снэп продолжает спать у меня на постели, но теперь разрешает мне шевелиться и не кусает мне ног.
Небольшая голодовка сделала чудеса. Через три месяца мы стали неразлучны, и Снэп вполне оправдал рекомендацию моего приятеля.
Он, казалось, не знал страха. Если маленькая собачка подходила близко к нему, он не обращал на нее никакого внимания. Увидев средней величины собаку, Снэп вздергивал свой обрубок хвоста и начинал ходить кругом нее, презрительно царапая задними ногами землю и смотря на небо, в пространство, вниз, но ни в коем случае не на собаку.
Свое неудовольствие он выказывал только злобным рычанием.
Если собака не уходила сию же минуту, то начиналась драка, и собака обыкновенно очень быстро убегала с поля битвы. Не всегда, конечно, Снэп оставался победителем. Иногда и он терпел поражение, но это не оказывало никакого влияния на его воинственность.
Раз, во время выставки собак, когда я ехал с ним в кэбе, он увидал вышедшего на улицу громадного сенбернара. Внушительные размеры его зажгли такой пламенный дух в маленькой груди Снэпа, что он выпрыгнул из окна кэба и сломал себе ногу. Он не знал страха, но взамен его природа наделила Снэпа лишней дозой задора.
Снэп был во многом не похож на других собак. Если, например, мальчик бросал в него камнем, он бежал не от мальчика, а к нему; если же тот осмеливался бросить другой камень, Снэп никогда не спускал ему этого. А потому он добился если не всеобщей любви, то, во всяком случае, всеобщего уважения.
Только я да швейцар нашей конторы отдавали должное хорошим сторонам его характера, и только мы одни удостаивались высокой чести пользоваться его дружбой. Эту честь я ценил все больше по мере того как проходило время, а через год я ни за что не согласился бы расстаться с моим маленьким Снэпом.
Хоть мне и не приходилось, вообще говоря, разъезжать по делам, но случилось, что осенью меня попросили съездить в несколько мест, и потому Снэп остался на попечении моей квартирной хозяйки. Это новело к весьма неприятным последствиям: презрению — с его стороны, страху — с ее и ненависти с обеих сторон.
В посадке познакомился я со скотоводами братьями Пенруф.
Всякий, приехавший в местность, где разводятся и пасутся стада рогатого скота, тотчас же услышит жалобы на опустошения, которые производят в них лукавые хищники-волки. Прошли уже те времена, когда можно было ловить сразу по несколько штук на отраву. Они не идут на нее, и своими постоянными нападениями на скот сильно сокращают прибыли скотоводов.