— Уймись, — сказал Николини. — У меня нет ни малейшего желания драться с тобой; к тому же, даже убей ты меня — Джиневры тебе всё равно не видать, потому что из-за тебя её семья подвергнется ещё большим унижениям.
— Думаю, Джиневра могла бы и сама сказать мне это.
— Невозможно! — воскликнул Америго.
— Почему же? — возразил Николини. — Быть может, пришло время проверить её пыл. — И он велел слуге позвать Джиневру.
— Что ты задумал? — спросил его Америго, заметно взволнованный. Он повернулся было, чтобы пойти за слугой, но Николини жестом остановил его.
Наконец слуга возвратился и сказал:
— Мадонна Джиневра просит извинить её, мессер Николини, но сейчас она спуститься не может.
— Она знает, что я здесь? — спросил Леонардо.
— Да, мастер Леонардо, я сказал ей.
— И она сказала, что не сойдёт?
Слуга нервно Кивнул, потом отступил на шаг и повернулся на пятках.
— Думаю, тебе ответили, — сказал Николини, но в голосе его, хоть и суровом, не было ни намёка на триумф или насмешку.
— Это не ответ. Я должен услышать, что она не любит меня, из её собственных уст.
— Леонардо, всё кончено, — сказал Америго. — Теперь она замужняя дама. Она согласилась без принуждения.
— Я не верю, — сказал Леонардо.
Николини побагровел.
— Мне кажется, этого довольно. С тобой обращались куда вежливее, чем ты заслуживаешь, и то лишь из-за добрых отношений моего тестя с твоей семьёй.
— Я не считаю его другом, — ровным голосом сказал Леонардо.
— Я твой друг, Леонардо, — сказал Америго. — Просто... таковы обстоятельства. Мне очень жаль тебя... но, клянусь, я ничего не мог сделать.
— Думаю, ты сделал для него всё, что мог, — заметил Николини.
— Я должен видеть Джиневру.
— Но она не хочет видеть тебя, Леонардо, — сказал Америго.
— Тогда дайте ей самой сказать мне это.
— По-моему, с нас довольно. — Николини повернулся и махнул кому-то. По его знаку двое кряжистых слуг вошли в комнату. Они совершенно очевидно, ожидали, этого знака и были вооружены.
— Луиджи, — начал Америго, — вряд ли нужно...
Но Леонардо уже обнажил клинок, и стражи Николини сделали то же самое.
— Нет! — вскрикнул Америго.
— Всё равно, — прошептал Леонардо сам себе, чувствуя, как очищающие соки оттекают от его гланд в грудь, давая силу. Он более не был уязвим. Хотя сейчас на один его меч приходилось три вражеских, он больше не думал о смерти; и, словно на последнем дыхании, он воззвал к Джиневре. Один из слуг в удивлении отступил, потом присоединился к товарищу.
— Леонардо, прошу тебя, спрячь меч! — взмолился Америго. — Это зашло слишком далеко...
— Леонардо, хватит! — Это был уже голос самой Джиневры, она как раз входила в комнату. Николини и слуги пропустили её. Осунувшаяся и маленькая, она была в нарядной, богато украшенной камизе мавританской работы.
Леонардо обнял её; но она стояла не шевелясь, будто попав в плен. Николини не вмешивался.
Немного погодя Леонардо разжал объятья.
Джиневра молчала, глядя на паркетный пол.
— Почему ты не отвечала на мои письма?
Джиневра вначале повернулась к отцу, потом сказала:
— Я не получала их.
Её гнев выразился лишь в том, как она посмотрела на отца, а потом на краткий миг маска ледяного покоя слетела с неё. Америго отвёл глаза, избегая взгляда дочери. Вновь повернувшись к Леонардо, она сказала:
— Это ничего не изменило бы, Леонардо. Тогда священник отслужил уже messa del congiuonto[95]. Я принадлежу мессеру Николини. Ты посылал письма замужней женщине.
— Потому-то я и перехватывал их, — вставил Америго де Бенчи.
— Ты поверила в мою виновность?
— Нет, — тихо ответила она. — Ни на миг.
— И ты не могла подождать... дать мне шанс?
— Нет, Леонардо, так сложились обстоятельства.
— Ах да, разумеется! Обстоятельства! И ты можешь теперь смотреть мне в глаза и утверждать, что не любишь меня?
— Нет, Леонардо, не могу, — мёртвым голосом сказала она. — Я люблю тебя. Но это ничего не значит.
— Не значит? — повторил Леонардо. — Не значит?! Это значит всё.
— Ничего, — повторила Джиневра. — Ты заслуживаешь лучшего, чем получил. — Теперь она говорила ради Николини — холодная, мёртвая, бесчувственная. — Но я приняла решение в пользу семьи и буду жить долгом.
Она всё решила. Леонардо потерял её так же верно, как если бы она полюбила Николини.