— Ты был очень болен... Мы так тревожились о тебе, Леонардо. — Америго всё ещё стоял над ним, явно не желая уходить. — О тебе справлялся отец.
— Он был здесь?
— Нет... но его вызвали в Пизу по делам podesta[96]. Скоро его ждут назад.
Леонардо промолчал.
— Леонардо... во всём виноват я один.
— Перестань, Америго. Не может быть одного виноватого во всём.
— Но я не хочу, чтобы ты винил Джиневру. Она просила меня выдать её за тебя, а не за Николини.
— Она могла и отказаться.
— Я её отец.
Измученный, Леонардо отвернулся. Только тогда Америго сказал:
— Нет, Леонардо. Боюсь, у неё не было выбора.
Леонардо смотрелся в таз с водой у постели: шрам на лице всё ещё оставался алым рубцом, печатью его глупости. Он слышал приглушённые удары резца и молотка: в bottega Верроккьо кипела работа. Франческо, старший подмастерье, держал учеников в ежовых рукавицах, да и сам Андреа каждый час бурей налетал на нерадивых; казалось, он вообще не спит. Сделать надо было слишком многое; просроченных заказов у Андреа было не меньше, чем неоплаченных счетов. Усталый, покрытый пылью, он больше походил на каменотёса, чем на хозяина большой bottega.
А следующие дни обещали быть ещё более напряжёнными. Андреа взял трёх новых учеников и ещё один заказ от Лоренцо на терракотовый рельеф Воскрешения.
Никколо, конечно, объявил, что новые ученики совершенно бесталанны.
— От них даже кошкам нет спасения, — сетовал он Леонардо. — Они поймали Бьянку — маленькую серую киску — и сбросили её в лестничный пролёт.
— Кошка пострадала?
— Нет, но такие глупости неуместны.
Леонардо взболтал воду в тазу и помахал в воздухе мокрыми руками; смотреть на себя он не мог. Поднимать руки было всё ещё трудно, выпрямляться тоже — болела раненая спина.
— Никко, чем ты так недоволен? Они ещё мальчишки, и я уверен, что синьор Франческо скоро отыщет занятие их пустым рукам.
Никколо пожал плечами.
— Ты боишься, что тебя отошлют назад, потому что взяли их.
— Это три лишних рта, которые надо кормить.
— Маэстро Тосканелли посылает Андреа куда больше, чем стоят твои стол и кров. Уверяю тебя, ты в безопасности.
— В этот раз ты пострадал куда хуже, чем когда свалился с неба, — заметил Никколо.
— Как же низко я пал, — пробормотал Леонардо; но ирония отлетала от Никколо, как горох от стенки.
— Твоё лицо можно сделать прежним. Я тут кое-что разузнал.
— Ну, разумеется, — едко заметил Леонардо.
— Это правда, — настаивал Никколо. — Есть один хирург, еврей, он живёт близ Сан Джакопо олтр'Арно — он исправляет любые повреждения и уродства. Он творит чудеса. Лепит плоть, как глину.
— И как же он творит все эти чудеса?
Никколо снова пожал плечами.
— Его ученик рассказывал мне, что хирургу принесли мальчика, у которого недоставало части носа; кажется, он и родился с этим пороком, и его все жалели, потому что он был похож на чудовище.
— Никколо...
— Хирург изменил форму носа, разрезав предплечье мальчика и засунув нос в рану — так глубоко, что мальчик головы повернуть не мог; так он и оставался в течение двадцати дней. Потом, когда хирург вырезал нос мальчика из раны, к носу пристал кусочек мяса. Потом хирург вылепил мальчику новые ноздри в этом мясе — да так искусно, что никто не мог определить, где проходит шрам. Подумай теперь, Леонардо, в сравнении с этим твой рубец — просто детские игрушки.
— Как ты узнал об этом хирурге? — Леонардо стало любопытно — он никогда не слышал о такой технике хирургии.
— Маэстро Тосканелли посылал меня к нему с поручением. Его зовут Исаак Бранкас. Я помню, где он живёт, и могу...
— Ты не станешь ничего делать, — резко сказал Леонардо. — Моё лицо заживёт само.
— Но, Леонардо...
— И если на нём есть шрам — так тому и быть. Пусть это будет мне памятка, что в будущем не надо быть упрямым ослом. — Ладно, Никко, — продолжал Леонардо как ни в чём не бывало, — не сказал ли Сандро, что, если он не придёт к этому часу, нам надо отправляться без него?
Праздник Мардзокко начался: рыночная площадь уже, верно, полна народу.
— Сегодня первая обязанность Сандро — быть с Великолепным; вот кому без него действительно не обойтись.
Никколо одарил Леонардо внимательным взглядом.
— Ты хочешь сказать, что пойдёшь без него? Вправду пойдёшь?